<< Главная страница

Майк Телвелл. Корни травы



Издательство: Амфора, 2003

Глава 1 МАЛЬЧИК ИЗ ДЕРЕВНИ

Как мы услышали - так и рассказали, Джек Мандора, лишнего мы не присочинили.
"Йоо! Айван... Айванхо йоо! " Не отрываясь от работы на открытой кухне, мисс Аманда прислушалась к эху своего крика, которое сновало туда-сюда по холмам и ниспадало в долину, ослабевая по мере удаления. "Айванхо... хоо... хоо.. "
Где бы мальчишка ни был, она была уверена, что он придет вовремя. Даже если он и не знал точно, когда будет готов ужин. Мисс Аманда была известна во всей округе своим звонким голосом, обладавшим главным качеством - дальностью. Такого крика сегодня уже не услышишь, молодежь даже учиться не хочет - слишком старо для них, слишком по-деревенски, как они считают. Но ей-то все равно, она-то все помнит. Как во время страды, когда она ходила с отцом и братьями на свой крохотный клочок земли, который кормил семейство, холмы звенели от звуков мачете и тяжелых ритмов. А пение? Бог мой, что за пение, дикие, потрясающей красоты мелодии и ровный ритм песен, поддерживающий темп работы. А сами холмы - какие они были в те дни! Она улыбнулась своим воспоминаниям. Холмы кишели, словно разворошенный муравейник, целые семьи работали бок о бок, добывая плоды земли из своих наделов на холмах. В те дни можно было взобраться на гору Джанкро и вызвать кого-нибудь с Голубого Залива. Достаточно было просто запеть: "Папа Утти - уу ее". И на соседнем холме селянин, гордясь своим голосом, обязательно подхватит зачин, и ты услышишь, как он усиливается, пронзает тихие горы, набирая все новую и новую силу, отражаясь от холмов, словно от гигантской звуковой системы, и проходя немыслимые расстояния. И уже через несколько минут точно так же приходит ответ: "Утти нету там уу" или "Утти слушает уу".
Но сейчас мисс Аманда слушала, как эхо ее крика замирает в тишине и продолжала чистить клубни ямса и бананы для своей "голландки" - большого железного котла, висевшего над огнем, который она разводила на высокой платформе из глины и камней. Где же мальчишка? Она смела очистки в кучу, оставив их на корм козам, и повернулась к входу, чтобы еще раз внимательно осмотреть долину.
Аманда Мартин, известная всей округе как "мисс Аманда", была немолодой черной женщиной. Стены ее кухни, представлявшей собой пристроенный к дому сарай, были сделаны из бамбуковых палок, скрепленных глиной. Крыша была соломенной; выметенный земляной пол был твердый как камень - утоптан босыми ногами нескольких поколений. Дым от бесчисленных костров до черноты закоптил стропильные балки, с которых свисали куски мяса и загогулины свиных и бычьих хвостов, соленых, перченых и вяленых. На столе, где она чистила и мыла еду, возвышался глиняный чан ябба; под столом стояла ступа из твердого дерева с искусной резьбой - выдолбленная деревянная чаша с тяжелым пестом. Питьевая вода хранилась в большом пузатом глиняном кувшине с длинным носиком, как у чайника, вылепленном по старинному образцу, который обладал особым свойством сохранять воду свежей и прохладной.
Мисс Аманда смотрела вниз, в долину, которая была ее домом, а до нее - домом ее отца, с тех самых пор, как они оставили раскаленные равнины, сахарные плантации, а вместе с ними - тяжкие воспоминания рабства, и стали осваиваться здесь, начиная свободную жизнь на разбросанных высоких холмах, поросших деревьями.
Солнце опускалось за гору Джанкро, и пурпурно-синие тени медленно ползли по долине. Из гущи девственных лесов - гордо возвышающихся деревьев - с самой вершины горы раздался одинокий крик голубки, он звучал чисто и трепетно в неподвижном вечернем воздухе - одинокая нота совершенства и непередаваемой грусти. Бедное создание, подумала мисс Аманда, наверное, как и я, зовет своего потерявшегося дитятю.
Каждый вечер, доносясь с гор в одно и то же время, незадолго до того, как внезапная тропическая ночь накрывала лес, крик голубки отмечал для нее наступление сумерек. Люди говорили, что птица эта - призрак, даппи, ночной певец и передатчик посланий. С верхней ветки самого высокого дерева она каждый вечер сообщает всем, кто занят дурными делами, о приближении хозяина. Крик повторился: ко, коо, коооее. Он пронзил тишину сумерек, переливающихся тенями, и достиг сердца мисс Аманды, заставив ее вздрогнуть от древней грусти из забытых земель предков.
Ее глаза, по-прежнему ясные и зоркие, напряженно вглядывались в долину, которая в вечернем полумраке отливала синевой там, где виднелись следы густой роскошной растительности. Чужестранец не увидел бы здесь ничего, кроме неразличимых зарослей буйных тропических джунглей. Но для мисс Аманды все было по-другому - тут был дом и история, ее община и поле деятельности людей, их пот, труд и радость. Над долиной возвышались не просто джунгли, а деревья, которые давали людям тень и строительный материал. Мангровое дерево, кедр, красное дерево, фустик, жимолость, изредка зелено-голубая поросль бамбука. Также и плодовые деревья с обильной листвой и притаившимися в ней плодами - "звездные яблоки" с пурпурными листьями, царственные хлебные деревья, манго, груши, аки, джекфрукт - каждое со своими неповторимыми очертаниями на фоне лилового вечернего неба. Тут и там развесистые кроны кокосовых деревьев рискованно раскачивались на невероятно тонких солнцелюбивых стволах.
Под этими гигантами она различала кустарники, деревья коки, яблони, заросли кофе, подорожника, банановые деревья, лозы ямса, выстреливающие свои побеги - свои лесенки к солнцу. Землю покрывал сухой настил из листьев кокоямса в виде сердца, листьев бадое, дашин, ямпи вместе с зарослями щавеля, красных бобов и ганго. Временами из лиственной гущи проглядывала жестяная крыша, а если ее даже не было видно, как кухню мисс Аманды, то, значит, просто из листвы поднимался дымок, и тогда становилось ясно, что там живут люди.
Тропинки и дорожки плели свою замысловатую сеть, объединяя дома и фермы в единое сообщество. Этот лес, эти хаотические джунгли, был дан человеку как завет и взывал к его трудолюбию и упорству. В лесу вряд ли можно было найти деревья, которые не вносили бы свой вклад в нужды маленькой общины, поддерживающей с землей особые отношения, что были выработаны много столетий назад в далекой, почти забытой стране - Джамайке. Оплодотворенные лучами щедрого солнца, омытые мощными ливнями, горные долины, казалось, стояли под паром и ждали поселенцев - народов ашанти и йоруба, акан и мандинго, волоф, ибо и банту - которые наконец распрощались с рабством, отвоевав себе эти сказочные земли, чтобы образовать здесь новое многонациональное сообщество. Большинство из них было из Африки - и впервые в ее истории разрозненные племена увидели друг друга в лицо. Они были разного роста и оттенков кожи. Они пришли со своими древними орудиями, они стали разводить коров, свиней, ослов, коз, собак, домашнюю птицу и выращивать плоды, к которым они привыкли. Они привнесли сюда свое чувство жизни и общины, свои песни, легенды и танцы, свою чувственность, жизнелюбие и уважение к возрасту и добропорядочности. И здесь, на крутых спусках долин, они расположились, и выращивали себе пропитание, и процветали.
Они были почти самодостаточны. Лишь очень немногие вещи, которые не могла им дать земля - орудия труда из железа и стекла, одежду, керосин для ламп, - они покупали за деньги, вырученные на рынке в ближайшем городке. Это была новая жизнь в новой стране, но в своих глубинных ритмах, своим духом она была не такая уж и новая. Это была та же Африка, но в новой стране.
Глядя поверх долины, мисс Аманда устремила взгляд к тому месту на горном гребне, где деревья образовывали проплешину. Там обычно и появлялся ее внук, когда возвращался домой. Где он сейчас, этот мальчишка? Казалось, еще вчера он был ребенком. К ужину ей никогда не приходилось звать его дважды, эхо еще раздавалось в долине, а он уже тут как тут, глаза и лицо сверкают, задыхается и сам на себя покрикивает, а рядом бежит дворняжка Даг, маленькая, с большими ушами.
"Готов ужин, Ба? Есть хочу". Его ясные детские глаза шарили по кухне, он едва сдерживался от нетерпения поскорее поесть и рассказать Ба о своих послеобеденных приключениях. Благословенный был ребенок! Такой послушный, такой милый. Она помогала ему мыть руки и лицо в эмалированном ведре, произносила слова молитвы и усаживала за стол.
"Бвай, ты уже человек, да. Я же воспитываю тебя как человека, а не как зверя о двух ногах". Он смеялся при мысли о мальчике, который растет, словно козел или осел, сорвавшийся с привязи, "зверь о двух ногах", - так что хозяину никак его не поймать.
Но теперь она уже не была уверена в том, что может им командовать. Дитятя вырос, казалось, в одно мгновение, нахватался каких-то подозрительных понятий, не уважает старших и авторитеты, выказывает открытое презрение к поступкам и ценностям взрослых. Сейчас уже ночь, как быстро она спустилась, но где он и что с ним? Ужин уже готов, а его нет. Ее раздражение росло, словно она пыталась скрыть проблески беспокойства, которое закрадывалось в ее сознание. Что если он упал с дерева? И лежит где-нибудь с переломанной спиной? Он любил реку и проводил там долгие часы, плавал и нырял со скал с волнообразной грацией водяной змеи. А вдруг с ним что-нибудь случилось? Сезон дождей только что миновал, река полноводная, глубокая и очень сейчас опасная.
"Делать нечего, - сказала она себе, - как постелишь - так тебе и спать".
Кухня полнилась мерцанием рыжего огня очага; на бамбуковой ограде танцевали призрачные тени. Мисс Аманда сняла кастрюли с огня, взяла мачете и, сунув его в горящие угли, отодвинула хлебный плод, который начал уже подгорать. Она оставила его рядом с углями, чтобы не остыл.
Что-то с мальчиком случилось, это ей не нравилось. Не так давно она стирала одежду на реке, а он играл и боролся в воде с друзьями. Она не обращала на них внимания, пока не услышала, как изменились их голоса, и взглянула: Айван ухватил одного мальчика за шею и то и дело окунал его с головой в воду. Выныривая, мальчик кричал: "Чо, не делай так, Риган! Не делай так, ман! "
Она немедленно вмешалась и подозвала к себе жертву:
- Как тебя зовут, бвай?
- Дадус меня зовут, мэм.
- Откуда ты, сынок?
- С Голубого Залива, мэм.
Мальчик был того же возраста, что и Айван, и казался обученным манерам. Он сказал, что пришел из соседнего городка за пять миль отсюда.
- Кто твой отец, сынок?
- Маас Барт, мэм. Маас Барт Томас.
- Тот, у которого лодка и который продает рыбу на рынке в Голубом Заливе?
- Да, мэм.
- Я знаю его. Ты из хороших людей, сынок. Но скажи мне вот что - как вы там называете Айвана?
- Риган, мэм. Я слышал, что дети зовут его так.
- Вот что, - сказала она строго. - Его имя Айван. Я не желаю слышать, чтобы его звали как-то по-другому. Все вы, маленькие бваи, слишком много о себе думаете.
Мисс Аманда не знала, смеяться ей или плакать. Что-то такое в Айване и впрямь соответствовало имени Риган. Он кипел жизнью и энергией, фонтанировал вопросами. Не было такой вещи, которая бы его не интересовала и которой, как ему казалось, он не сумел бы смастерить. Несмотря на свой невысокий рост, в играх своих друзей он верховодил. Быть может, даже слишком, наперекор собственному благу. Он первым из них переплыл реку, первым прыгнул с высокого моста там, где дорога пересекает русло реки. Боже, страху-то сколько было! Как она напугалась, когда увидела, что дети с плачем и воплями бегут по берегу туда, где она с другими женщинами стирала одежду. Она подумала, что за детьми гонится какой-то зверь. Невозможно было понять, что они говорят, все кричали, словно сумасшедшие, но паника ощутилась сразу же, и только одно слово было на слуху:
- Айван, Айван!
- Погодите, что там случилось с дитятей?
- Айван погиб.
- Мисс Аманда, Айван утонул!
Когда она поняла наконец, о чем они говорят - ее внук прыгнул с моста в бурный поток реки и не выплыл, - у нее достало времени почувствовать, как перевернулся ее желудок и как острая боль, словно ножевая рана, пронзила ей грудь, выпустив из легких и воздух, и силу. Она закачалась и свалилась бы на землю, если бы не помогли подруги; она открыла рот, чтобы исторгнуть из груди ужасный стон, которым обычно встречают смерть, как вдруг услышала:
- Смотрите он где!
Она справилась со своей мукой, закрыла рот, заморгала, чтобы изгнать застилавший глаза красный туман, и увидела, что он идет по речному берегу, одинокое, костлявое, перепачканное-перемазанное дитя человеческое. Прихрамывая, он брел в их сторону с болью и неохотой, всем своим обликом напоминая упавшего в воду мангуста.
Она тут же забыла свою ярость, подхватила подол длинного платья и, как безумная, ринулась к крохотной фигурке. В глазах Айвана горели мрачное предчувствие и торжество экспериментатора, которое выплеснулось только тогда, когда она схватила его и с силой прижала к груди.
- Айван, Айван, что же мне с тобой делать?
- У меня получилось! Я сказал, что смогу! Сказал и сделал. - Глаза круглые и серьезные, кивает головой в знак победы.
- Бвай, ты смерти моей хочешь?
Она велела подать ей свою бамбуковую палку и, ухватив внука за воротник, повела его по берегу посмотреть, что произошло. Странная была процессия. Мисс Аманда тащит негодника за воротник, их сопровождают женщины и дети, очень серьезные и притихшие под проклятиями своих матерей и при виде зловещего прута, которым помахивала мисс Аманда.
- Как это дети грубеют так?
- Ну, если бы мой такое натворил, я била бы его до тех пор, пока дух этот не вышибла.
- С мальчиком-то все в порядке или нет? Боюсь, его сглазили.
Эти слова, сказанные с неким скрытым намерением, не прошли мимо чуткого слуха мисс Аманды, всегда настроенного так, чтобы не пропустить даже малейшего неуважительного упоминания о самой себе или своей семье. Потрясенная случившимся, она не сумела ответить достойно, но на будущее отметила обидчицу. Предположение, что злые духи сыграли с ее внуком недобрую шутку, было слишком серьезным для того, чтобы оставить его без внимания.
Вскоре маленькая процессия подошла к мосту через реку. Он находился на высоте тридцати футов над бегущими темно-зелеными водами, где река, прежде чем попасть в море, изо всех сил закручивала водовороты. В этом самом бурном и глубоком месте если верить легенде, как раз и собирались таинственные и сверхъестественные силы.
- Вот здесь, здесь, - кричали дети, указывая на середину моста. - Туда он залез и прыгнул вниз. - В их голосах мешались деланая укоризна с плохо скрываемым восхищением.
Внутренним зрением мисс Аманда увидела стоящую на перилах моста маленькую фигурку, одинокую и решительную. Удерживая внука за воротник и оценивая взглядом расстояние от моста до воды, она почувствовала вдруг, что ее гнев переходит во что-то другое. А что, если мальчик и впрямь сумасшедший? Определенно, ни у одного ребенка, если за ним никто не гонится и он не впал в панику, не хватит решимости и отваги на то, чтобы вот так сигануть в воздух, а потом в быстрые воды реки.
- Боже мой! - Это была та самая женщина, что говорила о возможном сглазе, но теперь в ее голосе не было злонамеренности, только тихое вопрошание. - Какое же сердце у дитяти такого?
- Говорят, тот, кому быть повешенным, никогда не утонет.
И Айван, немного устрашенный пережитым опытом и тем впечатлением, которое он произвел на почтенное собрание, вспомнил, как он задерживал дыхание, когда стремительные воды сомкнулись над его головой, как глубоко под водой почувствовал, что течение сносит его с такой силой, с какой он никогда прежде не сталкивался, как вынырнул у песчаной отмели в сотне ярдов от моста. Все дело в гордости: мисс Аман-да видела, как его гордость безуспешно прячется за показное раскаяние, и приняла наконец
решение. Ведомая страхом и яростью, она била его так, как и в мыслях не думала никого бить, тем более своего внука, но, после того как ее рука почти безвольно, медленно опустилась, словно признав тщету дальнейших побоев, она поняла, что он ничему не научился.
Да, дух его очень сильный, подумала она, сидит там внутри него, огнь мерцающий, сильный-сильный дух. Но ребенок он не плохой, совсем нет, знаете. Он из породы тех людей, которые думают, что способны одним ударом сокрушить мир и плюнуть ему в лицо. Жизнь его еще научит. Она почувствовала себя как матушка-свинья, которая, когда сын спросил ее: "Почему у тебя, мама, такой большой рот? " - улыбнулась и сказала: "О, сынок, ты у нас такой еще молодой, но... "
Глубоко погрузившись в свои мысли, она встала, почти машинально взяла мачете и собрала угольки. Занявшееся пламя отбросило красноватые отблески на морщинистое черное лицо. "Аайии, дитятя, жизнь тебя еще научит".
Внук нередко бывал смешным. Откуда же они выкопали для Айвана это имя - Риган? Знают ли они толком, что оно значит? Это слово уже не услышишь на каждом углу, разве что старики его помнят. Яростный, сильный, но глупый, самоуверенный, неспособный вовремя остановиться. Гм-м, возможно, дети говорят правду, в мальчике есть что-то рриган. Отец мой любил это слово. Мальчишка - каждой бочке затычка и едва научился ходить, как тут же принялся задирать всех животных. Созрел не по годам, дитя еще, а уже сам забирался к матери за спину, карабкался по ней, колотил и сучил ручонками, а ей, конечно, надоедали эти глупости, и она спускала его вниз. Но вскоре он опять на ней или прыгает на кого-нибудь из своих друзей, как чокнутый, голова сама не своя. И Маас! Джо, отец ее, упокой Господи его дух, трясся от смеха до колик и приговаривал: - Смотри, какой бычок, какой сорви-голова (или ишак, или кролик), смотри, какой рриган. - Звереныш еще, - говорила его мать высокомерно, - но, когда вырастет, ты о нем услышишь.
Мисс Аманда улыбнулась воспоминанию. Так как мальчишки прозвали Айвана? Риган? Ладно, кто бы он ни был, его дедушка умер бы со смеху. Но мальчик растет. Надеюсь, что он никогда не доведет до беды девчонку, такую же, как он, малышку. Если узнаю о чем-нибудь таком, задам ему такого перца, что он опрудится у меня, как крыса о двух ногах. Она усмехнулась собственной грубости, потому что была во всем женщиной умеренной и воздержанной. Затем встала и пошла в дом за лампой.
Айван задержался, но не нарочно. Во-первых, он не любил сердить и расстраивать мисс Аман-ду. Во-вторых - и это была самая веская причина - темнота в долине его действительно пугала, особенно перед восходом луны. Самые разные духи бродили во тьме, и встреча с одним из них, а то и с двумя могла быть ужасной. Даппи, духи мертвых людей, покинувшие тела, могли входить в любые оболочки, становиться черным псом, ночной совой, принимать человеческий, страшно изуродованный облик. Но их всегда можно было узнать по болезненному, тошнотворному запаху, предвещавшему их появление. Если они нападали на кого-то, их жертва навсегда оставалась калекой. Как Маас Зеекиль, которого семья нашла без сознания под красным деревом, - его лицо так и осталось кривым от удара даппи. С этого времени его речь стала невнятной, с ним стали случаться припадки, непредсказуемые и жестокие судороги, после которых он, лишенный сил, отлеживался. Сколько денег истратил на посещение знаменитых знахарей, и все без толку!
Айван крепче сжал в руках две большие морские кефали и связку плодов хлебного дерева, которые нес с собой, и пошел быстрее. Он преодолел уже второй перевал, и дальше на некоторое время тропинка становилась ровной. Все изменилось в наступившей темноте, все стало таинственным, все вызывало страх. Свежий горный ветерок овеял прохладой вспотевшее лицо мальчика, и дрожь пробежала по его спине. Для храбрости он запел - один из самых любимых мисс Амандой гимнов "санки":
Я хожу-брожу по долинам Вот уже много лет, Но я никогда не устану Пока не погаснет свет.
Красное дерево казалось гигантским, почти угрожающим, его крона была какой-то необычной - темной и подвижной. Айван напряг глаза, чтобы пронзить взглядом тьму. Его дыхание стало прерывистым, но он продолжал петь, пока песня не превратилась в набор беспомощных фраз, и наконец замолчал. Он сделал глубокий вдох. Воздух был чистый и сладкий, напоенный нежными ароматами тропической ночи. Когда нашли Маас Зеекиля, над ним, как говорили, подобно облаку, висел резкий запах перебродившего свиного пойла. Уставившись на дерево, Айван двигался вперед, с трудом сдерживая желание броситься во всю прыть на окостеневших от страха ногах.
"Давай, Иисус, сделай так, чтоб я быстро-быстро домой пришел, я никогда больше не буду так поздно". Он уже проходил мимо дерева, сильнейшим усилием воли подавляя нервное напряжение, пульсирующее в теле и доводящее его до состояния паники. Движение на дереве вроде бы усилилось. Казалось, дерево раскачивается, хотя никакого ветра не было. Но победа была на стороне Айвана. Он смело оставлял красное дерево позади и, как ему показалось, преодолел страх. Но он же должен петь, кричать, заявлять о своем присутствии, чтобы кто бы там ни был на дереве не подумал, будто бы он испугался. Жаль, нет с собой барабана или хотя бы жестяного ведерка. К нему пришла песня, и он прокричал: "Годы летят стрелою... ", - но дальше ничего не получилось. Верхушки ветвей внезапно зашевелились, послышались звуки. Какая-то тень отделилась от дерева, издавая хриплое и нестройное квохтанье: семейка цесарок, этих вздорных и сварливых птиц, обосновалась там на ночлег.
Только увидев мерцание огня из кухни мисс Аманды, Айван полностью овладел собой. Взбежав на последний холм и перейдя на шаг, потому что тропинка здесь шла ступеньками, он сосредоточил взгляд на успокаивающих отблесках огня на кухне. Странно: уже после первых своих панических прыжков, он сообразил, кто это - так квохтать могли только цесарки, - но все равно не мог не бежать: раз уж плотину прорвало, ноги его больше не слушались. Удивительная вещь этот страх, Жуткая Жуть, как его называют. Как говорится: "Если Жуткая Жуть овладеет человеком, он и от ребенка побежит и корова его забодает".
"Если бы не цесарки, я был бы молодцом, - подумал Айван. - Бабушке нравится жаркое из цесарок. Когда-нибудь он удивит ее и испечет ей такое. Даю слово, - поклялся он себе, - что вы в последний раз меня испугали". Смешно сказать, но, когда он перестал бежать, он уже больше не боялся.
Сегодня был великий день. Отец Дадуса взял их обоих на свое каноэ вытаскивать рыболовные сети. Айван и раньше плавал и играл на берегу, но чтобы заплыть на лодке так далеко за рифы? Дадус - счастливчик, он каждый день это может. На обратном пути Маас Барт разрешил им поплавать в прозрачной воде между рифами. Как здорово! У отца Дадуса есть такая коробка со стеклянным дном, если опустить ее в море, видно все дно, усеянное кораллами самых разных форм и цветов. Это был новый мир чистейшего белого песка и причудливого вида созданий, голубых, красных, пурпурных. И тысячи рыб - в крапинку, в полоску, круглых, длинных, красных, синих и таких расцветок, которые на земле не встречаются. Их так много, что за один раз всех и не пересмотришь. Айван сгорал от нетерпения показать бабушке двух толстых желтохвостиков, подаренных ему Маас Бартом, и рассказать об удивительном новом мире, который он увидел. Сидя в лодке, поднимавшейся и падавшей на каждой новой волне, наблюдая за тем, как мастерски Маас Барт управляет лодкой, на дне которой бьется рыба и ползают омары, он твердо решил, что станет рыбаком. Маас Барт понимающе ему улыбнулся.
- Бвай, ты такого небось еще не видел, а? Айван только качал в восхищении головой.
- Красотища, - сказал Маас Барт, - какая красотища, ман.
Обоих мальчиков и мужчину объединило чувство восхищения перед прекрасным. В следующее мгновение высокая волна ударила в лодку и проволокла ее над скрытым в воде отрогом рифа. Айван вскрикнул от удивления, утирая с глаз соленые брызги. Маас Барт, удовлетворенно посмеиваясь, боролся с лодкой, направляя ее по волне.
- Тоже здорово, - протянул он, вытирая глаза.
Солнце было уже на полпути к горизонту, когда они вытащили лодку на теплый песок. Айван двигался как во сне; его лицо и глаза излучали чудо сегодняшнего дня. После неугомонного моря, земля под ногами казалась какой-то непривычной. Румяный полдень играл над маленькой бухтой, омывая лодки и блистающий океан теплым золотым сиянием. Айван опьянел от восхищения, чувствуя, как теплый слой песка облегает его лодыжки, а лучи горячего солнца покрывают плечи, и смотрел на геометрически правильные тени, отбрасываемые рыболовными сетями и вершами. Он наблюдал за тем, как Маас Барт сортирует красочных рыб странных форм, называя каждый вид, объясняя их ценность, повадки и способы приготовления. Как мало он еще знает; быть может, Маас Барт возьмет его с собой и научит морскому делу. Айван не отводил от происходящего глаз. Группы людей, рыбаки, женщины и дети бродили вокруг да около, поглядывая на улов. Они расхваливали Маас Барта и его удачу, громко восклицая при виде диковинных тварей, выловленных в море. Айвана в особый восторг привели две рыбы - странное создание, которое все называли "морская кошка ", с круглым телом, из которого торчало восемь длинных щупалец, и уродливая серая рыбина, вся в зловещих иглах, которые, когда она надувалась, внезапно выдвигались вперед, так что рыба становилась похожей на бычий пузырь в шипах.
Когда отец Дадуса закончил сортировать рыбу, у него получилось три кучи: большая рыба предназначалась для продажи на рынке, немного оставили себе на жареху, а всевозможную мелочь Дадус и Айван должны были раздать толпившейся вокруг детворе. Изо всех сил стараясь казаться безразличными, мальчики управлялись со стремительно исчезавшими рыбешками. Именно тогда Айван и дал себе слово, что станет рыбаком, хотя уже час спустя его слово было подвергнуто самому серьезному испытанию.
Нож рыбака сверкал на полуденном солнце - это Маас Барт чистил и потрошил две пухлых кефали. Он работал очень проворно, внутренности подбрасывал в воздух, где их тут же подхватывали кружащие возле него птицы.
- Айван, иди сюда. - сказал Маас Барт.
- Да, сэр?
Рыбак приблизился к нему.
- Ты, значит, внук мисс Аманды? Что же ты пугаешь ее до смерти? Я хочу, чтобы ты взял эти кефали и отнес бабушке. Скажи, Маас Барт дарит их из уважения.
- Спасибо, сэр, - Айван взял рыбу.
- А ты, Дадус, отнеси эти кильки в кафе. Скажи мисс Иде, что я зайду к ней позже.
Рыбак подхватил большую корзину и с кряхтением водрузил ее на голову, чтобы нести на рынок. Оба мальчика смотрели, как он бредет по берегу и как тяжелая корзина, не качаясь, возвышается над его прямой спиной и мощными черными плечами, поблескивающими на солнце, Клубы дыма из трубки волнами кружили вокруг его головы, над ним пищали и клекотали морские ястребы. Они описывали круги и снижались, но так и не набрались храбрости спуститься так низко, чтобы схватить рыбу.
- Хочешь сходить со мной, Айван? - спросил Дадус.
- Куда ты идешь?
- В кафе. Ты разве не слышал, что сказал папа?
Айван замешкался. Ему очень не хотелось обрывать магическое сияние этого полдня, но он знал, что не скоро доберется до дома, и ему не хотелось, чтобы на холмах его застала ночь.
- Спорим, ты еще не был в кафе? Пошли, ман, у мисс Иды есть музыкальный проигрыватель.
На сей раз что-то таинственное было в манерах Дадуса, какое-то чувство превосходства. Они шли по пляжу, сначала очень медленно, под рассказы Дадуса о том, кто такая мисс Ида, как она приехала сюда из города, чтобы открыть первое в округе кафе, такое место, куда люди ходят по вечерам пить ром и пиво и танцевать под калипсо и другую музыку, которую играет проигрыватель. Глаза Дадуса все сильнее разгорались на веснушчатом коричневом лице.
- Некоторые люди-христиане с Голубого Залива, почтмейстерша, жена учителя и другие не любят мисс Иду. - Его глаза стали еще больше, а голос - тише, но выразительнее. - Говорят, что она шик-леди. - Он уставился на Айвана, кивая в знак подтверждения своих слов.
- О, - протянул Айван и, поняв недостаточность своего ответа, добавил, - это здорово.
- Да, - сказал Дадус, - и отец то же самое говорит.
Они перешли на свой обычный темп - короткие перебежки, иногда пускались наперегонки, кричали, бросали камни в песчаные буруны и песок друг в друга. Но мысли Айвана обгоняли его. Пьют ром и танцуют под городскую музыку, да? Эта картина казалась заманчивой, таинственной и, конечно же, запретной. Мальчики обогнули мыс, и перед ними появилась небольшая бухта. Они принялись кричать на стаю стервятников, слетевшихся на дохлую рыбу, выброшенную на берег прибоем. "Джанкро, джан-кро! ", - кричали они, и большущие канюки разлетались в разные стороны, шипя и отрыгивая падаль, а их лысые головки неуклюже тряслись, пока они поднимались в воздух на своих скрипучих крыльях ржаво-черного цвета. Мальчики, затаив дыхание, наблюдали за тем, как зловещие стервятники описывали большие грациозные круги, сверкая на солнце красными головками.
- Знаешь что? - сказал Дадус. - Я люблю мисс Иду. Когда я стану большим, буду просить ее.
- Чего просить? - не понял Айван.
- Чего просить? Чего просить? - в каждом повторении Дадус выказывал все больше презрения и недоверия. - Ты спрашиваешь - чего просить? Ее руки, конечно.
Получив урок, Айван промолчал. Вот, значит, о чем он думает? О женитьбе! Только вот кто, интересно, захочет такого в мужья - нос картошкой, лицо приплюснутое и все в веснушках, как голубиное яйцо? Ведет себя всегда невероятно обходительно, как будто у него самые приятные манеры, и все потому, что живет в Голубом Заливе. Говорит о том, чтобы жениться на шик-леди? В порыве злости Айван замедлил шаг и так наступил своему другу на ногу, что тот полетел вместе с ведром с рыбой, которая разлетелась по песку.
Пока они ее собирали и отмывали от песка, Айван спросил:
- А что значит шик-леди?
- Ну и ну! - Дадус, сморщил лицо в маску презрительного удивления. - Ты что, банго? Не знаешь, что такое шик-леди?
- А ты сам-то знаешь? - напал на него Айван.
Дадус покачал головой в высокомерном презрении, словно не мог поверить тому, что кто-то может быть таким отсталым и не знать, кто такая шик-леди, и, более того, обвинить а неосведомленности его, Дадуса. Он зашагал вперед так, будто даже не мог снизойти до обсуждения подобной дерзости.
- По-моему, ты ничего не ответил, - пробормотал Айван.
- У меня нет времени играть с ребенком, - Дадус бросил ответ через плечо, не меняя своей горделивой походки.
Для Айвана это было слишком. Назвав его сначала банго - тупой деревенщиной, - а затем ребенком, Дадус оскорбил и его ум, и возраст.
- Кого ты назвал ребенком?
Что-то в голосе Айвана подсказало Дадусу, что лучше бы ему направить разговор в менее рискованное русло.
- Только ребенок не знает, кто такая шик-леди - лучшая женщина в мире. Каждый мужчина любит такую женщину, но она любит далеко не каждого мужчину.
Дадус хотел добавить для выразительности: "Только ребенок не знает подобных вещей". Но, как говорится: "У труса звучат только кости ", и потому он ничего не сказал. Во всяком случае, хотя Айвана объяснение удовлетворило не вполне, он, по крайней мере, готов был простить Дадусу обиду. Они пошли дальше.
Но любопытство Айвана было разогрето. Позднее время перестало его беспокоить, как и снисходительное обращение Дадуса, Он уже представил себе и кафе, и загадочно манящую шик-леди, которая произвела столь разное впечатление, с одной стороны, на Дадуса, а с другой, на почтмейстершу.
Кафе мисс Иды под названием "Крутой наездник" было совсем не таким, как он представлял, но чего, собственно говоря, он ожидал? Объяснения Дадуса не отличались точностью. Кафе располагалось на пляже в тени кокосовых деревьев, стволы которых были побелены на восемь футов в высоту. Строение под тростниковой крышей оказалось довольно большим. Стены были разноцветные, и когда мальчики подошли, Айван разглядел роспись: женщины в длинных ярких платьях танцуют с мужчинами в рубашках, не менее ярких на белом фоне. Таких людей он никогда еще не видел: черные, но губы и щеки женщин кроваво-красные. Подойдя ближе, Айван увидел, что все они скалятся белозубыми улыбками, застыв в невообразимых позах, очень трудных, явно причиняющих боль, а то и вовсе невыполнимых.
- Ччччч! - воскликнул он, словно отгоняя от себя что-то, - их морочат даппи!
- Ты самый настоящий деревенский банго. Даппи выглядят совсем по-другому.
- А откуда ты знаешь, как выглядят даппи? Ты, что ли, видел хоть одного?
- Видел я их, видел, - пробормотал Дадус как можно увереннее.
- Кого ты видел? Врешь. Когда ты видел даппи?
Сушит рот, А Дадус врет, А умная мысля Приходит опосля.
Айван насмешливо напевал, смакуя свою маленькую победу, пока они приближались к входу. Он решил вести себя так, будто подобные кафе были для него обычным делом, и выдержал позу преувеличенного равнодушия, когда они вошли в прохладную темную комнату с гладким бетонным полом, окрашенным красной охрой. После теплого песка пол казался холодным и скользким; Айвану пришлось подавить свое желание с разгону проскользить по этой странной поверхности.
В кафе было проведено электричество, и с потолка свисали раскрашенные лампочки. По сторонам стояли столики со стульями из толстых деревянных бревен, распиленных таким образом, что получались спинка и сиденье. В помещении царил влажный запах, напомнивший Айвану о ромовой лавке. В дальнем углу несколько мужчин играли в шашки и пили ром.
- Что вы хотите, мальчики? Это ты, Дадус? - Голос донесся от фигуры, которая направлялась от стойки бара и вытирала руки о полотенце. - Что ты принес?
- Мой отец шлет вам эту рыбу, мисс Ида.
Дадус еще ничего не сказал, а Айван уже понял, что к ним подошла мисс Ида. Она была такой же женщиной, как бабушка и ее подруги, но этим их сходство ограничивалось. Айван не мог оторвать от нее глаз. Ее губы были красные, и, когда она улыбалась, что делала довольно часто, ее улыбка будто освещала все вокруг сполохами золота. Густые пряди черных волос ниспадали на ее обнаженные плечи. И что это были за плечи - широкие, гладкие, черные, - и под ними, четко очерченные под туго натянутой красной блузкой, скрывались два шара, боровшиеся с тканью и доводившие изящество ее тела до совершенства. Когда мисс Ида двигалась, ее бедра, с неким вызовом выступающие под туго затянутой талией, покачивались в царственном ритме, словно стремясь привлечь к себе всеобщее внимание. Неудивительно, что, когда эта женщина показалась из-за стойки бара, игра в шашки была на время прервана.
- Боже правый! - благоговейно вздохнул один из мужчин достаточно громко, чтобы его похвалу услышали. - Как она ходит, сэр? - Он медленно покачал головой не в силах сдержать восхищения.
- А почему он послал тебя? - спросила она Дадуса. - Сам, что ли, не мог занести? - Чуть запрокинув голову, она сопроводила свой вопрос низким музыкальным смехом.
- Он сказал, что зайдет к вам позже, мэм, - объяснил Дадус.
- А это кто? - мисс Ида кивнула в направлении Айвана. - Не припомню, чтобы мы встречались с этим маленьким мужчиной.
Айван не сводил с ее лица глаз. Он подумал, что вряд ли сумеет что-то сказать.
- Это мой друг, мэм, - начал было Дадус, но Айван прервал его.
- Меня зовут Айван, мэм. Но все называют Риган.
- Боже мой, - простонала мисс Ида, - сейчас умру от смеха. - Ее смех возник в глубине горла, легкий и громкий, и заполнил все углы комнаты.
- Бвай еще писать прямо не научился, - сказал один из мужчин, - а уже говорит, какой он Риган.
- Боже, я умру от смеха, - взмолилась мисс Ида. - Я не вынесу этого. Так как вас зовут, сэр?
- Меня зовут Риган, - сказал он твердо.
- Так значит... ты Риган? - В ее низком голосе появилась нотка заботливости; поддразнивая, она словно размышляла над услышанным.
- Гм-м, ладно, я тебе верю. Был бы ты, ха-ха-ха, чуть побольше, я бы проверила, каков ты Риган. Ха-ха-ха. Поживем - увидим, ладно? - И она снова растворилась в своем переливчатом смехе. Заходите оба. - Грациозно изогнув тело, она направилась назад к стеклянной кассе бара. -
Уж и не припомню, когда я в последний раз так смеялась. Добро пожаловать, Миста Риган, и ты тоже, Дадус. Я хочу вас чем-нибудь угостить, ладно? Заказывайте, - скомандовала она. - Чего желаете? Рыбу? Жареную свинину? Есть булла, кокосовые орехи, тото.
Произнося названия, она указывала их в меню: маленькая хрустящая рыбка, зажаренная целиком и обильно наперченая; кусок свинины, прокопченный на костре из свежесрубленных веток; сладкие пирожные булла и тото, кокосовые пирожные.
- Говори, чего ты хочешь, Риган?
Она все еще посмеивалась над его именем и избавила их от необходимости выбирать, положив в жестяную тарелку всего понемногу.
Мальчики сели за стол, мучительно пытаясь сделать выбор. Айван колебался между заманчивой рыбьей головой и не менее привлекательным куском пирожного. Если Дадус возьмет булла, тогда рыба будет его, а вот кусок пирожного...
- Постойте. Как же я могла забыть? - Голос мисс Иды из-за стойки бара ворвался в его размышления. - Такие шикарные мужчины разве могут обедать без музыки? - Она принялась что-то делать с маленьким ящиком за стойкой бара, притворяясь искренне огорченной, что сполна развлекло игроков в шашки. - Бог мой, как же я такое могла забыть? Миста Риган, только не подумайте ничего плохого, ладно? Старость - хуже, чем сглаз. Джентльмены, вот ваша музыка!
И кафе наполнилось музыкой. А для Айвана кафе наполнилось мисс Идой, вокруг которой извивались ритмы, пульсирующие, сводящие с ума, эротически настойчивые. Крупная статная женщина словно летала по кафе; ее пышные грудь и бедра приковали его внимание. Она словно преобразилась, как приятельницы мисс Аманды на собраниях Покомании, но мечтательное выражение ее лица, улыбка на накрашенных губах выражали отнюдь не духовность. Как и сладкая густая парфюмерия, распространяемая ею по всему бару. Чувства Айвана были затронуты в новом свете. Это была городская музыка, музыка кафе, музыка плотских наслаждений, и мисс Ида была ее воплощением. Она была прекрасной танцовщицей и без усилий двигалась вместе с мелодией, подражая своим телом смелым выпадам тромбона, но то и дело возвращаясь к тяжелой поступи барабанного ритма, который, казалось, направлял стремительные движения ее массивных притягательных бедер.
О мисс Ида,
Вот так дикая коррида.
Наездницы круче свет не видывал.
О мисс Ида,
Не женщина - коррида,
О мисс Ида.
Вызывающе содрогаясь всем телом, мисс Ида закончила танец точь-в-точь с последним звуком песни. Кафе наполнилось тишиной, отдававшей эхом, словно здесь промчалась какая-то мощная стихия, смела все вокруг и исчезла.
- Как вижу, вам это понравилось, миста Риган?
Айван кивнул, не в силах что-либо сказать.
- Приходи, когда подрастешь, и мы посмотрим, как станцуешь ты. Уверена, что из тебя получится хороший танцор, ха-ха.
Он был уже возле дома и перебирался через низкую каменную стену, ограничивающую владения мисс Аманды, Теперь надо было идти по тропинке под гигантскими хлебными деревьями, посаженными его предками. В их густой тени скрывались заросли кофе и коки, посаженные его дедом. На пятачке перед домом увешанные плодами деревья были вечным вызовом растительного мира преходящим поколениям. Но Айван вряд ли замечал деревья, мимо которых так торопился. Принимая их присутствие и дары как должное, он быстро шел мимо, озабоченный тем, что бабушка в последнее время стала выражать свою тревогу столь болезненными методами.
Будь он постарше, знай он получше историю и обладай чувством иронии, он, возможно, подумал бы о том, что нигде еще земля не была столь гостеприимной и благожелательной к роду человеческому. Тогда он, вероятно, понял бы, " что шагает по истории, что каждое дерево говорит о предвидении и предусмотрительности канувших в века предков, хотя в этом растительном изобилии есть и своеобразная насмешка. В те времена, когда сахар шел по цене золота и о преуспевающем европейце говорили: "Богат как плантатор в Вест-Индии", эти самые плантаторы, ради роста своих доходов, дали Королевскому флоту наказ отыскивать по всем закоулкам необъятной Империи новые виды растений, чтобы можно было самим кормить рабов и меньше зависеть от продовольственного импорта. Плантаторы отлично в этом преуспели, привив здесь культуры ямса, аки, дыни, различные виды гороха и бобов, завезенные из Африки; манго - из Индии; хлебное дерево, яблони и кокосовые пальмы - из отдаленных окраин Тихого океана, и в конце концов собрав на этой земле почти все ее богатства, но тем самым помогли положить конец рабству. Обеспеченные семенами и саженцами африканцы просто бросали плантации и организовывали для себя свободные общины на холмах.
Но молодой и необразованный Айван шел, ни о чем подобном не задумываясь. Сладкие ритмы барабана и дурманящие мелодии проносились в его голове. Он станет певцом, сочинителем музыки, танцором. Город, где жила эта музыка, был таинственно-интригующим миром. Он не знал, как эти ритмы появились, когда и откуда. Они просто позвали его. Между тем сейчас он лицом к лицу встретится с мисс Амандой. Он про все ей расскажет - про все, кроме кафе.
Но на кухне было пусто, очаг едва теплился багровыми угольками. Жестяное блюдо накрыто крышкой и стояло рядом с углями, что было дурным знаком. Значит, бабушка поела и ушла, оставив ему ужин, чтобы он не остывал. Айван развесил рыбу так, чтобы ночью ее охлаждал ветерок с гор, взял свои хлебные плоды и приблизился к домику. В окне горел свет. Он поднялся на крыльцо, осторожно приоткрыл дверь и застыл, вглядываясь перед собой. Комната была освещена лампой. Мисс Аманда сидела за столом, устремив строгий взгляд в открытую Библию, которую держала перед собой. Глаза на ее морщинистом черном лице ничего не выражали; только плотно стиснутые губы и мерно покачивающееся тело выдавали ее гнев.
С потухшей трубкой во рту, следя глазами за строчкой, она, казалась, не замечала его присутствия. Воцарилась тишина; дух Айвана дрогнул. Он ожидал брани, крика, даже побоев, но только не этого.
- Держись дальше от двери дома соседа твоего, ибо он может устать от тебя. - Ее голос был холодным и режущим, как скрежет гроба о край могилы. Она не подавала знака, что видит его. Какое-то мгновение Айван даже не соображал, что это она говорит, не мог понять, что мрачные звуки исходят от ее мерцающей тени, которая очерчивала на стене контуры бабушки, напоминая какого-то воспарившего духа. - И вы, дети мои, послушны будьте им, кто есть ваши родители в Боге, ибо дни их могут быть долгими... - Она продолжала мерно раскачиваться, и ее огромная тень подчинялась тому же ритму.
Айван стоял в замешательстве, он чувствовал себя виноватым и опустошенным. Механически раскачивающаяся бабушка казалась ему незнакомцем, ее лицо под чепцом, который она обычно надевала перед сном, напоминало непроницаемую маску. Айван робко вошел в комнату.
- Твой ужин на кухне. Принеси его сюда. Только вымой сначала руки и ноги.
Когда Айван вернулся, у бабушки был обычный вид. Ее глаза следили за ним, пока он потихоньку входил, словно делал пробные шаги. Опустошенный и разбитый, Айван сел за стол и приступил к еде, стараясь не привлекать к себе внимания.
Бабушка заговорила своим обычным голосом - низким, тихим и располагающим к беседе.
- Где ты так долго пропадал, Айван?
Он рассказал о море, умолчав о посещении мисс Иды.
- Вот как! И ты один взобрался на гору?
- Да...
- Один?.. Молодцом! Гм-м - и что же ты видел?
Вопрос застиг Айвана врасплох.
- Ничего не видел, мэм.
- Ничего не видел? Ничего не видел? Выше голову. И будь осторожен, иначе то, что ты увидишь, ослепит тебя.
Еда застряла у него в горле, словно кляп, все попытки проглотить ее были безуспешны.
- Ты ешь или нет? Ты даже не ешь! То, что ты ищешь, скоро само тебя отыщет. Кажется, ты совсем не проголодался? Где-то поел, да?
- Нет, мэм... - Айван уставился в тарелку.
- Выше голову, бвай! Гуляешь допоздна! Любишь ночь - ночью с тобой может случиться что угодно! Ты слышишь? Запомни мои слова - ночью с тобой может случиться что угодно.
- Да, мэм...
- Хватит сидеть и баловаться с едой. Иди спать - и не забудь помолиться.
Айван встал из-за стола, пробормотал: "Спокойной ночи" и отправился в свой угол, где на низкой деревянной подставке лежал его соломенный тюфяк. Он быстро разделся и облачился в "пижаму" - мешок из-под муки с тремя дырами, возникшими в результате бесчисленных стирок - на большом камне на берегу реки вместо стиральной доски. Мисс Аманда сидела и наблюдала за тем, как он отводит от нее взгляд, словно пес на цепи. Пожалуй, так и следует его воспитывать: выводить из равновесия. Побои только обижают мальчишку и делают враждебным, а вот сдержанная холодность, кажется, его проучила.
Она неподвижно сидела на стуле, сосредоточив взгляд на этой маленькой фигурке, пока Айван быстро и бесшумно готовился ко сну. Звуки ночи - шорох ящериц, ворчание древесных жаб, высокие ноты хора насекомых - беспрепятственно проникали в комнату. Рассматривая его стройное тело - под желтым светом лампы светлое и бархатно-черное в тени, - мисс Аман-да почувствовала, как ее сердце пронзает боль за его сильную, но уязвимую красоту, красоту отрочества. Он был последним из ее близких. Его мать, последний ее ребенок, оставшийся в живых, жила где-то в городе. Единственным доказательством ее существования, не считая Айвана, было несколько писем и редкие денежные переводы. Город, этот далекий и неизвестный мир, отнял у нее четырех сыновей, изрыгнув их в еще более далекие и чуждые миры. Старший, Рафаэль, утонул, когда плыл на пароходе в Англию воевать с немцами. Айзек уехал на Кубу рубить сахарный тростник лет пятьдесят тому назад и с тех пор - ни слуху ни духу. Она знала, что он мертв, упокой Господь его душу. Как-то ночью она проснулась в жаркой тьме холодная от пота, все ее тело набрякло тупой тяжестью. Она почувствовала, что дух Айзека покидает ее. Он тоже отошел, второй сын. Она знала, чувствовала своей кровью и духом, когда уходили жизни, произведенные ею на свет. Она повернулась к стене и стала стонать про себя скорбные песни смерти. Последнее, что ей было известно о Джеймсе, - он сидит в тюрьме. Пожизненное заключение за убийство полубелой суки, на которой он женился. А младшего сына она похоронила сама. Его растерзанное тело привезли домой в горы после того, как его забодали и растоптали быки там, куда он устроился работать гуртовщиком. Единственным утешением было то, что его похоронили как подобает: там, за каменной стеной, ему отвели участок под гигантским хлебным деревом, где лежали тела ее родителей и дедов. Остался один Айван, еще двенадцати лет нет, а уже выказывает семейные черты - неугомонность и страсть к скитаниям. Прости Господи, лучше уж похоронить его рядом с дедами, чем при жизни видеть, как он познает все страхи и ужасы мира. Она поднялась, вздохнула и потушила лампу. И была поражена, увидев, как вместо привычной и уютной темноты комнату наполнил бледный призрачный свет полной лупы.
Сон не шел к Айвану. Он лежал и прислушивался к дыханию бабушки. Сквозь закрытые веки он почувствовал, как погасла лампа. Поверх монотонного гудения насекомых и шороха ящериц он услышал охотничий зов патту, как говорят, птицы дурных предзнаменований. Но он не обращал на ночные звуки никакого внимания. В его ушах звучали эротические ритмы из кафе, и мелодия гипнотически повторялась в его голове. Он даже не чувствовал едкого запаха корней кхас-кхас, которые мисс Аманда когда-то положила в его матрас. Б ноздрях стоял тяжелый возбуждающий запах парфюмерии мисс Иды, которая двигалась в такт музыки чувственно и легко, словно легкое каноэ на волнах. В эту ночь в маленьком домишке долго не могли заснуть. Мисс Аманду обуяло безотчетное горе; и хотя она еще не знала, что с Айваном, как и с остальными ее детьми, уже случилось то, чего она больше всего боялась, дух ее был нелегок.
На следующее утро Айван поднялся раньше бабушки. Он тихо оделся, вышел из дома и оказался в окружении ослепительного тропического утра. Трава под его ногами была прохладной и влажной от росы. Светлая дымка, которая скоро рассеется под солнцем, покрывала горы серебряной пеленой. Там, за долиной, в тумане искрилось море. Вокруг дома крохотные разноцветные птички перепархивали с ветки на ветку и щебетали. Айван побежал на кухню, схватил ведро с пшеном и принялся кормить кур, которые выбежали из кустов, - маленькие, крепкие птицы с ярким переливчатым оперением, которые произошли от скрещивания испанских бойцовых птиц с лысоголовой африканской породой, происхождение которой теряется в губине веков. Потом взял мачете и нарезал охапку травы и кустов сатуреи для коз, которых бабушка держала ради мяса и молока. Заглянул в оловянные корыта с водой. Ее оказалось достаточно на весь день. Потом взял корыто с пойлом - сваренные банановые и ямсовые очистки и прочие кухонные отбросы - и отнес под небольшой навес, где на привязи сидела жирная свиноматка с огромным пузом. К тому времени, когда Айван вернулся, все еще посмеиваясь над тем, как свинья хрюкала над похлебкой и пускала слюни, бабушка была уже на йогах. Она стояла в дверях кухни, с улыбкой наблюдая за тем, как внук взбирается по тропинке.
- Айван, что мне с тобой делать?
- Что, мэм? - Он остановился, сконфуженный, напряженно пытаясь понять, какое преступление он совершил на этот раз. - Я покормил свинью...
- Знаю, - сказала она. - А что ты забыл?
- Ничего. Ничего не забыл, мэм. И кур покормил, и коз тоже.
- Какой ты сегодня шустрый! Придется тебя чем-нибудь отблагодарить. - Она рассмеялась про себя. - Осталось только принести корыто назад. - Она обняла его и погладила по голове. - Давай побыстрее. Когда придешь, тебя ждет отменный завтрак.
Они поели на кухне, Айван сидел на краю деревянной ступы и барабанил по ней пятками. Мисс Аманда поставила перед внуком кружку горячего шоколада, богато сдобренного козьим молоком и маслом неочищенных шоколадных бобов с собственных деревьев. Положила в оловянную тарелку жареный ямс, плоды хлебного дерева, а сверху - большой кусок рыбы, поджаренной на кокосовом масле.
- Ешь хорошенько, - сказала она, - сегодня идем на землю.
Айван любил ходить с ней на маленький участок земли, где они выращивали овощи. Он уже научился работать мачете и мотыгой и знал, как ухаживать за разными растениями. Пока они ели, солнце взошло над горами и воздух прогрелся. Айван взахлеб рассказывал о море, о том, каких он видел диковинных рыб, о расцветке и форме кораллов. Пока мисс Аманда ела и наблюдала, как на его лице играют бурные эмоции, она чувствовала в душе покой. Она забыла, что перед ней маленький мальчишка, совсем еще ребенок. Этот останется с ней и будет ее утешением.
- Со свиньей все в порядке? - спросила она.
- Да, бабушка. Наверное, она скоро опоросится.
- Бвай, откуда ты знаешь?
- То есть как, бабушка? Мне ли не знать, когда ей придет время?
- Ты прав. Смышленый мальчик. Если будешь хорошо вести себя, я дам тебе одного поросенка.
- У меня будет свой поросенок? - Айван вскочил со ступы и подбежал к ней с сияющими глазами.
- Да, ты ведь подрастаешь. Сам будешь ухаживать за собственным животным. И еще дам одного козленка. Ты не так уж мал, вполне можешь начать. Что? Бвай, ты ведь этого хотел? - Айван легко преодолел не совсем искреннюю ее попытку уклониться от его поцелуя.
Пожилая женщина завернула еду в широкий кокосовый лист и уложила аккуратный сверток в большую круглую банкра - корзину с углублением посреди дна. Потом тщательно разместила в корзине мачете и рогатину так, чтобы достичь равновесия, положила туда пару черных галош - обычную обувь в период дождей, сунула в рот раскуренную трубку и была готова. Водрузив корзину на голову, она позвала Айвана, который отправился к шоссе собирать камешки для рогатки. Он прибежал на зов, подхватил свою корзину, уменьшенную копию бабушкиной, и они вместе стали спускаться по горной дорожке. Банкра на их головах напоминали огромные мексиканские сомбреро.
На склоне холма их дорожка влилась в широкую дорогу, которая вела вниз, в долину, где попадались и другие тропинки из соседних домов. По пути они встречали людей, которые, снарядившись точно так же, как и они, шли на свои участки. Каждого встречного они приветствовали по имени.
- Доброе утро, мисс Аманда. Рад видеть вас в добром здравии в это утро Божьего дня.
- Доброе утро, Маас Джо. Как поживаете?
- Слава Богу, здоров.
- А как ваша семья?
- Ничто не беспокоит их, кроме голода.
- Это хорошо, - сказала мисс Аманда, разглядывая огромную связку бананов, балансирующую на голове Маас Джо, - лучше голод, чем болезнь.
- Именно так, хвала Всевышнему.
- Передавайте всем от меня привет.
- С удовольствием. Счастливого пути.
Айван шагал впереди, высматривая на деревьях птиц - мишени для своей рогатки. Каждого встречного взрослого он приветствовал с подобающим почтением. С мальчишками своего возраста здоровался сообразно отношениям между ними, дружеским или враждебным. Если отношения были враждебными, а мисс Аманда ничего не слышала, происходил нелюбезный обмен анатомическими сравнениями.
- Прикрой свою пасть, пока я пройду. А то она у тебя огромная, как у свиньи.
- У самого-то башка птичья!
Ничего подобного не происходило, если поблизости оказывались родители. Девочки несли себя надменно и отчужденно, с несокрушимым достоинством.
Если мисс Аманде встречался дальний сосед, Айван неизменно становился предметом их разговора. "Постойте, постойте, мисс Аманда! Так это и есть ваш внук? Как же он вырос вдали от моих глаз! А ну-ка позовите его, хочу узнать его поближе".
Сияя от гордости, она звала внука поближе, чтобы его осмотрели и обсудили.
- Бог мой, вон какой вымахал! Но я все равно бы его узнала, - копия своего дедушки.
И мисс Аманда продолжала путь, убежденная, что, случись что с мальчиком, найдется не один взрослый человек, готовый прийти ему на помощь.
Участок земли был слишком велик для пожилой женщины и маленького мальчика. Но мисс Аманда работать умела и была вряд ли слабее обычного мужчины. Прежде всего она проверила, не бродил ли по их земле какой-нибудь зверь, а также - что в последние годы стало не редкостью - не появлялся ли хищник в человеческом облике, чтобы, по слову Писания, "пожать там, где не сеял". Но все, слава Богу, оказалось нетронутым. Стебли ямса, жирные и здоровые, тянулись к солнцу, обвиваясь вокруг высоких палок. Листья сладкого картофеля были зелеными и крепкими, и растения коки с широкими сочными листьями-сердечками были, не в пример другим годам, крупными. Осматривая плоды трудов своих, мисс Аманда преисполнилась чувством удовлетворения. Да, как говаривал когда-то ее отец, земля эта благословенна и сполна вознаграждает честного селянина. Айван двигался за бабушкой по пятам, сопровождая увиденное замечаниями, и в очередной раз она подивилась смышлености и чутью своего внука. Они размеренно мотыжили землю, пропалывали ее от сорняков, раскапывали иногда отдельные холмики, чтобы взглянуть, хорошо ли растут гигантские клубни ямса, распухающие в сырой черной земле. Захваченная привычным ритмом работы, вдыхая успокоительный запах земли, мисс Аманда начала тихонько напевать.
Потом, присев на корточки возле насыпи, подобрав юбку и зажав ее между коленей, подняла вдруг голову. Айван, неподалеку от нее, не заметив, что она на него смотрит, самозабвенно пел рабочую песню. Вот они какие, дстишки-то, удивляют на каждом шагу, подумала она. Она и не знала, что Айван может уже так петь. Мисс Аманда вытерла тряпкой лицо и принялась очищать руки от земли, прислушиваясь к чистому мальчишескому голосу, играющему с мелодией. Мелодия и слова песни оставались прежними, но стиль был уже другой. Мальчик, умело высвобождая ямсовые клубни своим мачете, по-видимому, бессознательно забавлялся с мотивом и, удлиняя одни звуки и укорачивая другие, создал совсем другую песню. Она слушала до тех пор, пока Айван, уловив наконец, что сама она молчит, не поднял глаза.
- Ну-ка подожди, Айван. Кто научил тебя так ее петь?
Он выглядел смущенным.
- Никто не научил, бабушка, так я чувствую.
- Ладно... ты пел хорошо. - Некоторое время она молчала, о чем-то думая, потом продолжила. - Пение - это дело птиц. А человек должен работать. Ты, конечно, можешь работать и при этом петь, но ты должен работать. Если не будешь работать, тогда... - Она сделала паузу и осмотрела его с головы до ног. - Ты хотел бы стать проповедником? Как тебе это нравится - быть пастором?
Айван улыбнулся и принялся вдруг, подвывая и гнусавя, проповедовать, сопровождая каждую Фразу похрюкиванием и передвигаясь крохотными шажками. Изображение проповедника было издевательским, но совершенно точным.
- Вы это имеете в виду, бабушка? Не так это и плохо.
- Чо, бвай, хватит. - Она смеялась и бранилась одновременно. - Нельзя дразнить Бога!
К полудню работа была закончена и обе корзины доверху наполнены съестным. Они присели в тени и принялись завтракать, обмакивая еду в кокосовое молоко.
- А сейчас я хочу, чтобы ты меня послушал. Слушай хорошенько, - сказала мисс Аманда немного спустя. - Когда мы придем домой - иди играй, стреляй птиц, делай что хочешь. Но если отправишься на реку, возвращайся к закату. Не так, как вчера. Сегодня я возьму тебя на обряд очищения. Кажется, ты понравился Маас Натти. У него нет сына и семьи тоже нет. Только он сам и Бог, да та земля, что у него.
Ее голос стал тихим и вкрадчивым, интонации - очень серьезными. Айван подался вперед, чтобы ее расслышать. Никто не мог им помешать, разве что крапчатый ястреб, лениво круживший над горными вершинами.
- Наверняка он ищет, кому бы оставить свою землю в наследство. Кажется, ты ему нравишься. Разве ты сам не замечаешь, что он все время рассказывает тебе разные истории? Помнишь, когда я сообщила ему, что ты прыгнул с моста, он долго смеялся, а потом сказал: "У бвая дух молодого Гарви, сильный дух, дух ашанти! - и продолжал смеяться до слез. Ты явно ему нравишься. Я хочу, чтобы ты показал себя с лучшей стороны, твое поведение должно быть безупречным. Обращайся с ним полюбезнее, смейся и больше разговаривай. Ты меня понял?
- Да, мэм... - Айван молча ел. Ему нравился Маас Натти - самый богатый черный человек в округе. Он был низенького роста, очень-очень черный и ездил на большой серой лошади. Все его уважали. Когда-то он жил в Панаме и заработал там, копая канал, кучу денег. Айван толком не знал, что там случилось, но все белые люди на канале заболели и поумирали, так что пришлось звать черных людей. Маас Натти поехал и не умер. Много черных людей тоже умерло, а ведь черный человек сильнее белого, иначе все черные давно бы поумирали из-за издевательств белого человека. Но Маас Натти поехал на эту работу, справился с ней и вернулся с кучей денег, на которые и купил много земли.
Маас Натти был странным и немного смешным человеком. До своего отъезда он был учеником портного и теперь раз в год покупал в городе большой кусок черной ткани, кроил его и шил себе сюртук с жилеткой. Просил себя в этом сюртуке и похоронить. И каждый год надевал сюртук на Рождество, садился на свою старую лошадь по прозвищу Черт-Динамит-Гром-и-Мол-ния и ездил по всей округе, учтиво снимая шляпу перед каждым встречным и говоря им любезности: "Все прелести нового года да не обойдут вас стороной, сэр, и вас тоже, мадам, А я, как видите, остаюсь с вами еще на год". После чего отправлялся в своем черном сюртуке к дому мисс Аманды - отобедать. На памяти Айвана это повторялось из года в год. Поначалу мальчик со страхом и удивлением смотрел на черный похоронный сюртук и старался подальше держаться от человека, который так безбоязненно носит на себе смерть. Но к вечеру он уже сидел у Маас Натти на коленях и слушал истории про воина-маруна Куджо и его сестру Ма Нанни, ведьму и великую воительницу, и про Маркуса Гарви, "спасителя черных людей", который родился всего в 40 милях отсюда. Маас Натти никогда не рассказывал истории об Ананси и не болтал о даппи и злых духах, но говорил о таких черных людях, как Король Прэмпе, Король Ча-ка Зулус и Рас Менелик, армия которого отразила нападение итальянцев и вернула себе страну где-то в Африке.
Все говорили о Маас Натти, что он мудрый и гордый черный человек и что он знает много-много всего, потому что путешествовал в далекие страны за многие моря. Иногда, когда Маас Натти был в хорошем настроении, он сажал Айвана на лошадь себе за спину, и они вместе скакали по всей округе. Айваи крепко держался за седло и с гордостью приветствовал детей, встречавшихся им по пути. Каждое Рождество Маас Натти вручал ему денежную банкноту, которую мисс Аманда заботливо укладывала в жестяную коробочку из-под печенья, а ту прятала за одним из камней кухонной печки. После мисс Аманды Айван больше всех любил Маас Натти, так что быть с ним любезным мальчику было совсем не трудно. Новым для него оказалось только то, что бабушка открылась ему в своих сокровенных видах на землю Маас Натти.
Поговорив с мальчиком начистоту, мисс Аманда перестала обращать на Айвана внимание. Она закончила есть и достала из складок головной повязки так называемую ослиную веревку - кусок прокопченого и скрученного в веревку едкого табака, который обычно продают ярдами. Отрезала небольшой кусочек, аккуратно распотрошила и набила курительную трубку. Под кронами деревьев было сумрачно и прохладно. Мисс Аманда раскурила трубку и облокотилась о низкую каменную изгородь. Воцарился покой, воздух будто замер, деревья не шелестели, слышалось только жужжание насекомых. Пожилая женщина временами засыпала, глаза ее слипались в дыму, облаком поднимавшемся в неподвижном воздухе и образующем отчетливые контуры в лучах солнца. И все же она продолжала чутко следить за мальчиком, размышляя в полудреме: не слишком ли он мал для подобных разговоров? Но он, казалось, глубоко ушел в свои мысли, задумчиво пережевывая пищу. Нет, вовсе не рано думать о его будущем. Он станет прекрасным фермером, будет любить землю и заботиться о ней, как это делали его предки. Она подарит ему своих животных, а когда Айван немного подрастет, поговорит с Маас Натти, чтобы тот передал ему для начала небольшой, но хороший надел, богатый участок земли с краю, и мальчик сам будет его обрабатывать. Айван останется на земле. Мисс Аманда знала, что все, чего бы мальчик ни пожелал, все, что ему необходимо для жизни, находится здесь, в этих мирных долинах, на этих солнечных холмах. Она удовлетворенно пускала дым из трубки, погрузившись в полуденную дрему, радуясь, что внук рядом.
Перекусив, Айван поблагодарил бабушку. В ее душе царил мир и покой, казалось, она гармонично сливается с облаками дыма трубки, с каменной оградой, с раскинувшейся вокруг землей. Мальчик посмотрел на ее грубую ладонь с въевшейся в нее землей и, когда она поднесла трубку ко рту, заметил, как вздулись на руке крепкие мышцы - совсем такие же, как у мужчины. Он вспомнил округлые и нежные руки мисс Иды и словно впервые увидел свою бабушку. Несмотря на то что мисс Иду он встретил только что, он любил их обеих - но какая огромная разница была между ними! Айван понял, что они вряд ли понравятся друг другу и что у рук каждой из этих женщин своя история: одни руки - нежные, округлые, мягкие, другие - узловатые, мускулистые, сильные. Он задумался над тем, что скрывается за этим различием.
Внезапно крупные капли дождя упали в долину. Солнце продолжало сиять, дождь был ненадолго, но несколько минут тяжелые капли яростно барабанили по листьям и с глухим шлепаньем орошали поля. Айван выскочил на открытое место и принялся танцевать.
- Дух и его жена подрались из-за рыбьей головы! - со смехом выкрикнул он, повторяя для бабушки традиционное детское объяснение дождя в солнечную погоду.
Дождь прекратился так же внезапно, как и начался, и бабушка с внуком, водрузив на головы тяжелые корзины, отправились вверх, в горы. Новый, более сладкий запах шел от мокрой земли; листья сверкали на солнце. Мисс Аманда, осторожно ступая по мокрой тропинке, несла полную корзину легко, без усилий; она плавно поднималась по скользкому отрогу холма, худая высокая старуха, сопровождаемая внуком, воплощение этих холмов, над которыми время не властно. Высоко над их головами одинокий ястреб чертил свои круги, время от времени пронзая резким охотничьим клекотом глубину долины.
- Гм-м, - пробормотала мисс Аманда - Масса Ястреб голоден. - Она придержала корзину и посмотрела вверх. - Видишь вон там, как будто пятнышко над нами.
- Зачем он кричит, Ба, он что, предупреждает всех птиц?
- Постой, - сказала она. - Я покажу тебе кое-что. Она поставила корзину на землю. - Оглянись по сторонам, видишь что-нибудь?
- Нет, - сказал он, недоуменно оглядываясь.
- Правильно, - ответила она. - Ничего.
- Что ты имеешь в виду, Ба? На что я должен смотреть?
- На то, чего не видишь, - ответила она. - Обычно ты видишь много-много разных птиц, маленькие птички летают повсюду. Где они теперь?
Она была права; ни в небе, ни в кронах деревьев не было никакого движения.
- Они услышали ястреба и спрятались в кустарнике, залезли в самую гущу. А старый Масса Ястреб проголодался, или его детки в гнезде еды потребовали, вот он и летает - выманивает птичек на страх.
Они наблюдали, как ястреб спускается все ниже и ниже, оглашая долину своим резким пронзительным клекотом.
- Смотри, - сказала мисс Аманда, - видишь на той стороне холма рощу гуав? Вот куда он нацелился.
Ястреб постепенно приближался, и Айван уже мог разглядеть красные отметины в его хвосте и белую шею, когда он поднимался навстречу воздушному потоку.
- На него не смотри. Смотри на гуавы. Айван смотрел на деревья. Там ничего не происходило.
- Смотри, смотри, - повторила пожилая женщина многозначительно.
Ястреб кружился и время от времени клекотал. Долина затихла, и даже хор насекомых, казалось, реагировал на происходящее молчанием. Внезапно из рощи выпорхнуло что-то зелено-желтое: это попугай выдал свое убежище и полетел через всю долину, отчаянно и неистово взмахивая крыльями. Вероятно, он устремился к высоким деревьям по ту сторону холма, но на середине пути издал резкий крик, изменил направление и буквально свалился в низкий кустарник, в то время как ястреб, не снижая высоты, невозмутимо парил над ним.
- Он убежал, Ба, - крикнул Айван.
- Возможно, - ответила она. - Смотри дальше.
Ястреб неторопливо очертил высоко над кустарником еще один широкий круг. В своем полете он казался величавым и невозмутимым. Айван видел, как изгибается его широкий хвост, раскрывшийся навстречу потокам воздуха. "Крии, крии" - резкий, кинжальный клекот был таким громким и пронзительным, что у Айвана свело зубы. В зарослях кустарника попугай затянул жалобную песнь - не свои обычные хлопотливые звуки, а какой-то безостановочный плач, хныканье несчастного создания, сходящего с ума от ужаса.
- Бедняжка, - сказала мисс Аманда, - он видит свою смерть. Так испугался, что кричит во все горло.
Айван изо всех сил натянул рогатку и выстрелил в ястреба. Камень полетел точно в цель, но прошел чуть ниже хищника. Птица неторопливо повернула голову и с презрением проводила взглядом камень, который со свистом падал по дуге в долину. Попугай снова вылетел, направляясь назад в рощу гуав, где затаились остальные птицы. Ястреб, двигаясь с высокомерной грацией, сделал три мощных широких взмаха, сложил крылья и нырнул вниз с такой быстротой, словно собирался врезаться в землю. В последнюю долю секунды попугай дернулся и тут же сделался вялым и неуклюжим. Ястреб молотил несчастную птицу выпущенными когтями. В одно мгновение зеленые крылья попугая превратились в мелькающий клубок вырываемых перьев. Раздался громкий крик, оборванный жестоким ударом клюва ястреба. Ястреб вновь распростер крылья навстречу воздушному потоку и на ровном бреющем полете поплыл над деревьями в долину, а затем мощными взмахами стал подниматься к своему гнезду на вершине горы.
Последний крик попугая был невероятно громким и пронзительным. И словно по сигналу ему ответил нестройный хор из рощи гуав - шумная и визгливая какофония протеста и возмущения. Затем взлетела стая попугаев, на первый взгляд - пестрая неразбериха зеленого и желтого. Не прекращая испуганного гвалта, птицы выстроились клином и продолжали в полете ругаться и даже угрожать, словно они давали клятву никогда больше не возвращаться в эту долину смерти.
- Ты думаешь, попугая убил ястреб? - спросила мисс Аманда, когда они смогли наконец заговорить.
Айвана обуяла небывалая слабость. Зрелище было ужасным и вместе с тем завораживающим.
- Но как же? Мы ведь все видели.
- Мы видели, как ястреб схватил попугая. Но убил его страх. Останься он в гуавах вместе сосвоими родичами, ястреб бы его не поймал. Но он поддался страху и вылетел. Ты ведь видел?
Да, Айван видел. И впрямь можно, наверное, умереть от страха, затаившись и наблюдая за тем, как над тобой кружится тень твоей смерти. Невыносимо слышать этот клекот, и вот наконец ты не выдерживаешь, ты не в силах больше сидеть на месте и наблюдать все это - тебя оставляет чувство самоконтроля, сдают нервы, тобой овладевает паника. Да, страх может убить. Он вспомнил свой путь в горах прошлой ночью и проникся еще большей жалостью к мертвому попугаю.
- Ну что ж, - сказала мисс Аманда, поднимал корзину, - сегодня ты научился двум вещам.
- Да, мэм... - согласился Айван, не понимая, что она имела в виду под второй вещью.
Вечером, перед самым закатом, Айван пришел к мисс Аманде на кухню, где она готовила ужин. Она настояла на том, чтобы они поели перед тем, как выйти из дому, хотя им предстоял обряд очищения с последующим обильным угощением.
- Чего тебе надо? - Она почувствовала, что он хочет о чем-то попросить, хотя и не могла точно определить о чем.
- Я сбегаю вниз? - сказал он неопределенно. - Я скоро приду.
- Куда ты? Ужин почти готов.
- Ба, я быстро-быстро.
- Ты не хочешь мне сказать, куда идешь? В таком случае я тебя не отпускаю.
Айван надулся и стал просить.
- Ладно, мне все равно, куда ты направляешься. Но, если ты не вернешься через полчаса, я оставлю тебя здесь на ночь одного. Ты понял?
- Да, мэм... Спасибо, мэм.
И он побежал по тропинке, подпрыгивая, словно козленок.
Солнце уже закатывалось, когда Айван полз по земле, прячась за высокой травой, вдоль основания каменной стены недалеко от красного дерева, где прошлой ночью так сильно испугался. В руке он держал рогатку, сжимая в ее кожаной нашлепке тщательно выбранный круглый речной камень, тяжелый и гладкий. Он хотел выстрелить всего один раз - этого достаточно. Тени становились все длиннее, он знал, что настает время, когда птицы ищут безопасные места для ночлега. Маленькие птички уже разлетелись по гнездам. С того места, где он лежал, ему была хорошо видна вся крона дерева. И ствол, и сухие листья в багровых сумерках были подернуты коричневатым свечением. Айван лежал без движения, сосредоточившись на том месте, где, по его разумению, должна была появиться цесарка. Он чувствовал, что по его ноге ползет какое-то насекомое, но все равно не двигался. Несколько раз мальчик превращался в зрение и слух, задерживая дыхание при том или ином звуке в зарослях валежника. И каждый раз звук больше не повторялся.
Пока Айван так лежал, в его памяти разворачивалось главное событие этого дня. Безжалостное нападение ястреба было настолько выверенным, настолько ярким, что казалось в каком-то жутком смысле прекрасным. И все-таки он в него выстрелил. Почему? Ведь ему совсем не нравились эти попугаи. В прошлом году стая попугаев, возможно эта самая, склевала все гуавы на его любимом дереве, а потом, черт побери, они поклевали почти все райские яблоки - его любимые фрукты. Возможно, его тронул жалобный крик птицы, когда она полетела в кустарник? В ее крике был такой ужас, такое одиночество, такая безнадежность!
Но, как бы то ни было, сейчас все по-другому, и мисс Аманде очень нравится жаркое из цесарок, а кроме того, он до сих пор слышал злобные кат-кат-кат, их смех над ним, когда он прошлой ночью пустился наутек.
Вот снова, кат-кат-кат, - и Айван увидел цесарок. Самец, жирный и грузный, с черно-синими перьями с белой каймой чуть вразвалку шел первым. В крови Айвана вспыхнула охотничья страсть. За самцом торопилась самка, а следом за ней, один за другим, - весь выводок, восемь или девять птенцов, крохотные копии своих родителей. Самец был лысый, с белыми разводами вокруг глаз, как у маски, и, когда шел, вертел головой из стороны в сторону на манер змеи, с подозрением вглядываясь туда и сюда своими желтыми глазками-пуговичками. Через каждые несколько шагов он останавливался и наклонял голову, словно прислушивался. Айван ждал; он бы и сейчас не промахнулся, но хотел стрелять наверняка. Еще два шага, еще один. Птица застыла, осторожно подняв лапу. Прицелившись в ее неподвижную голову, Айван медленно натянул рогатку. Стрелять надо было в голову, туловище у этих птиц очень крепкое и защищено перьями, в нем застревает иногда даже дробь. Повинуясь импульсу, Айван встал, С диким воплем птица взмахнула своими куцыми крыльями и подпрыгнула. Камень попал птице в грудь и свалил ее наземь, но она тотчас вскочила и суетливо помчалась в заросли, издав душераздирающий визг, которым так славятся цесарки.
- Иди ищи свое семейство, - засмеялся Айван. - Будь я злодей, ты бы уже лежал на земле лапами кверху. Спорим, ты больше меня не напугаешь.
Довольный донельзя, Айван поспешил домой.
Было еще не совсем темно, когда мисс Аман-да и Айван вышли на дорогу к дому Маас Натти. Айван знал, что бабушка хочет прийти пораньше, чтобы помочь старику в приготовлениях к обряду очищения. Она обернула вокруг головы новую повязку из шотландки и надела яркий передник из нее же. Ее уши украшала самая большая драгоценность - пара золотых сережек, которые Маас Натти подарил ей по приезде из Колона и которые она надевала только по особым случаям. Желтый металл играл живым блеском на фоне ее темной кожи. Она несла в руках маленький деревянный стул, а мальчик - связку зеленых бананов на голове. С первого же ее шага Айван понял, что бабушка хочет прийти раньше других женщин. Сам он был босиком и время от времени больно наступал на острые камни, попадавшиеся по дороге.
Сообразно статусу хозяина, дом Маас Натти был улучшенной и более внушительной версией
дома мисс Аманды: опрятный коттедж с тремя или четырьмя комнатами, деревянным срубом и блестящей жестяной крышей. Он расположился в стороне от проезжей дороги, на маленьком плато, после которого земля резко ниспадала в долину. Живая изгородь из гибискусов и бугенвиллий отделяла двор от дороги. О мастерстве Маас Патти в работе по дереву свидетельствовали богатый резной орнамент, карнизы, желоба и наличники, обрамляющие двери, окна и углы коттеджа. Деревянные стены дома были окрашены в сложные сочетания красного, желтого, зеленого и черного, так что общий эффект был ярким и достаточно ошеломляющим. Богатые люди и туристы, проезжавшие по дороге на своих автомобилях, время от времени останавливались здесь, чтобы сфотографировать дом и прилегающий к нему сад. Один бородатый белый человек к вящему удовольствию Маас Нат-ти пришел в немалое возбуждение и все повторял: "Какое дивное совершенство! ", - добавляя что-то про "африканское чувство цвета".
- Заботься о земле и никогда не будешь голодным, - была одной из любимых поговорок Маас Натти, придерживаясь которой, он преобразил землю вокруг дома в цветущий сад, где нашлось место почти всем островным фруктам, травам и цветам. Он занимался скрещиванием растений и выращивал небывалые экзотические фрукты, которые всем с гордостью показывал. - Благословенная земля, благословенная - нет ничего такого, что нельзя на ней вырастить, - приговаривал он, показывая то на карликовое банановое дерево, на котором висели пурпурные бананы, то на дерево со стручковыми фруктами, где примостились заодно и горькие орехи, которые он называл "бизи".
Пожилой человек в отутюженном пиджаке цвета хаки и блестящих черных ботинках, казалось, поджидал их, когда они подходили к воротам.
- Мисс Аманда и малыш Айван! Всех благ и всего доброго. Всего доброго и всех благ. Как вы поживаете?
- В добром здравии, слава Богу, Маас Натаниэль.
Они всегда называли друг друга полными именами. Двое пожилых людей тепло пожали друг другу руки, пристально вглядываясь друг в друга, словно пытаясь распознать какие-то новые изменения, отпечатавшиеся на их лицах.
- Вы в добром здравии, - повторял он. - По вам это видно. Выглядите прекрасно, как шелк, мисс Аманда, и много лучше.
Мисс Аманда расцвела, как молодая девушка.
- А это что? - спросил он, поворачиваясь к Айвану и указывая на связку бананов. - Бвай, ты боишься, что у меня не найдется, чем тебя угостить, да?
- Нет, сэр, мы с бабушкой уже ужинали.
- Айван! - обрывая его, голос мисс Аманды стал резким.
Старик громко рассмеялся.
- Так я был прав, вы уже поели?
- Не подумайте, что мы решили, будто у вас нет еды... Просто бвай хочет преподнести вам несколько бананов, зная, что вы очень их любите. К тому же они с его собственного дерева.
- Вот это да! Вот до чего мне довелось дожить! - воскликнул Натаниэль. - Малыш приносит мне то, что он вырастил сам, и отдает все прямо в мои руки.
Он принял бананы преувеличенно церемонно и понес их за дом на кухню, где на огне готовились разные кушанья. Мисс Аманда незамедлительно начала досмотр, заглядывая под крышки, под белые тряпицы, помешивая и проверяя стоящие на огне кастрюли.
Чуть поодаль от кухни находился плоский заасфальтированный дворик, называемый "барбе-кю", где обычно сушили пшеницу, кофе, кокосовые бобы, семена клещевины для изготовления касторового масла и тому подобное. Сегодня все мешки с пшеницей были свалены в один из углов: дворик расчистили и подмели - именно здесь должен был состояться обряд очищения. По углам барбекю Натаниэль поставил три керосиновые лампы. Кроме того, он принес большие ябба, глиняный горшок с имбирным пивом для детей и женщин и бутыль крепкого белого рома, известного в этих местах как "Джо Луис" или "бой родителям" по причине его убойной силы. Присев возле гигантской плетеной бутыли, старик заурчал в предвкушении выпивки.
- Ммм, понюхай-ка, мальчик, - сказал он, вытаскивая пробку и вдыхая едкий запах сахарного тростника. - Дорогие мои, там, где его пьют, небезопасно курить. Может взорваться. Не зря его называют "Джо Луис", сами знаете.
- Я надеюсь только на то, что вы, мужчины, не сможете все это выпить, - отозвалась из кухни мисс Аманда. - Кто бы столько ни выпил, работать уже не будет, и драка обеспечена. Это уж точно.
- Мужчина не может работать без малого жара в животе, вы должны это знать, мисс Аманда, - старик ей подмигнул.
- Не знаю, про какую работу вы речь ведете, но мужчинам это не к лицу, - сказала она. - А ты, бвай, над чем смеешься? Какой ты невоспитанный! Никогда не слушай, о чем говорят пожилые люди.
- Нет-нет, не беспокойся за мальчика, он станет взрослым, прежде чем вы это заметите. И совсем скоро отправится искать себе жену.
- Натаниэль Френсис, прикусите свой язык и не вкладывайте в голову этого недоросля преждевременные мысли. Ты слышишь меня? - мисс Аманда пошла обратно на кухню и гневно загремела там поварешками.
Стали собираться люди. Все приветствовали Маас Натти и мисс Аманду, соблюдая все положенные приличия. Мужчины были в рабочей одежде - поношенных серых рубашках и брюках из плотного английского материала, за его цвет и прочность прозванного "старым железом". Они несли с собой мачете, острые серебристые клинки в тридцать дюймов длиной, такую же неотъемлемую часть мужчины, как рука. Женщины, работавшие наравне со своими мужьями, многие - беременные, приоделись в новые платья. Золотые сережки и браслеты, купленные за деньги, вырученные с торговли на рынке, сверкали на черной коже, которая блестела, словно от кокосового масла. Многие надели новые яркие головные позязки. Их появление сразу же создало у всех праздничное настроение. Вскоре вокруг барбекю собралось человек двадцать пять. Зажгли лампы. Маас Натти уселся на высокий стул. Лампы отбрасывали на собравшихся желтые круги света. В полумраке деревьев сотни светлячков пунктиром размечали сумерки. Темными громадами возвышались вокруг тускло очерченные горы. От огня на кухне исходило радушное теплое свечение.
Старик подобрал кукурузное зерно и сказал:
- Я благодарю Бога за хороший урожай. - Раздался одобрительный шепот. - И я благодарю всех моих друзей, которые пришли помочь старому человеку. - Сильным решительным движением он очистил початок кукурузы от сухих листьев. - Все, что можно здесь есть, нужно есть. Все, что можно пить, нужно пить. Тут немного всего, но все, что вы видите, - ваше.
Несколько голосов запротестовали на скромные заявления Маас Натти, потому что люди, хотя и не видели всей приготовленной еды, знали его щедрость. Щедрость была непременным условием; люди, охотно участвующие в очистке кукурузных початков, понимали, что соседи не оставят их без помощи, когда они сами объявят обряд очищения или копания. Маас Натти мог не волноваться. Ни о какой плате не могло быть и речи, но если бы кто затеял какое-то большое дело и ему потребовалась помощь, достаточно было только о ней попросить. В свою очередь и он был связан обязательством позаботиться о тех, кто нуждался в рабочих руках. "То-то и то-то стоит мне рабочего дня " - с этим обязательством всем приходилось считаться. Но помимо чисто экономического аспекта у такого рода событий имелся и социальный: радость общения.
Поначалу дружеские разговоры велись вполголоса, прерываемые взрывами смеха. Подобно библейскому патриарху, Маас Натти сидел на высоком стуле в дальнем углу барбекю; люди расселись по обеим сторонам площадки на низеньких скамейках. Дети и молодежь принялись подначивать всех на состязание - чья сторона очистит больше кукурузы. Они вовлекли в соревнование взрослых и после внимательно рассматривали кучи очистков и початков, определяя, кто оказался победителем. Во время работы женщины болтали между собой, а мужчины обсуждали виды на урожай, цены на продукцию, новую сельхозтехнику. Вскоре начались заигрывания между мальчиками и девочками постарше и поддразнивания между детьми помоложе, и все отвлеклись от работы. То и дело вспыхивала легкая перебранка, которую тут же пресекали взрослые женщины. Маас Натти прочистил горло.
- Как вам известно, на все, что я делаю, у меня есть свои причины. Знаете ли вы, почему для обряда очищения я избрал именно сегодняшний день? Ммм, неужели не знаете? - Он сделал паузу, и собрание замерло в почтительном молчании.
- В таком случае я скажу: сегодня - годовщина битвы при Адуа.
- Учи, брат.
- Да, сэр.
- Знание - да!
То и дело прерываемый восхищенной аудиторией, старик напомнил всем, как в 1896 году в Эфиопии бедно вооруженные и плохо обученные крестьяне Рас Менелика сокрушили и погнали вспять итальянских захватчиков.
- Такие же, как мы, черные люди за время от восхода солнца до его заката, порубили и обратили в бегство больше десяти тысяч врагов!
Конец рассказа был встречен одобрительными криками: "Слова, сэр! ", "Мудрость, да! " "Черному человеку - сила! " Это стало сигналом: историям - найти своих рассказчиков, песням - быть спетыми, загадкам, пословицам и ритмам - послужить для обмена знаниями, и каждый старался превзойти соседа в красноречии и уме.
Айван уже успел полюбить обряды очищения, Он радовался человеческой доброте и чувству сообщества, ему нравились истории, в которых постоянно открывались все новые грани, сколько бы раз их не рассказывали. Все делалось согласно установленным правилам, но никто не знал - когда и кто их установил. В конце или в начале истории про паука Ананси рассказчик обязательно должен был сказать:
Как мы услышали - так и рассказали, Джек Мандора, ничего мы Не присочинили.
Никто не знал, кто такой Джек Мандора, но с него все обязательно начинали свой рассказ. А загадывая загадку, нужно было сказать:
Задай мне загадку, Загадай мне две. Скажи мне отгадку Или же нет.
Истории были, как правило, очень драматичными, с песнями, персонажи говорили разными голосами; находясь в ярости, они рычали, если им было страшно, голоса дрожали; когда пытались одурачить кого-то, голоса становились хитрыми. Некоторые люди рассказывали истории лучше других. Талантливый рассказчик мог продержать слушателей в напряжении в течение целого часа. Сейчас все пели песню об одной великой трагедии. Молодой полицейский, с которым плохо обошлось начальство, задумал недоброе. Это была медленная меланхолическая песня о том, как он решил, что только кровь смоет бесчестие с его имени и вернет мужество. Подробно описывалось, как он взял револьвер и:
Полицейский молодой, Револьвер - в руке, Ходит-ищет тех людей, Кто ему не мил.
Айван пел страстно. По его спине бегали мурашки и тело горело от возмущения, когда творилась несправедливость. Его дух поднимался, когда он слышал, как Рой в рождественское утро подходит к полицейскому участку и стреляет в своих мучителей. Его дух опускался, когда последний грустный куплет (о том, как Роя с восходом солнца вздернули на виселице) и последние торжественные погребальные ноты растворялись в ночном воздухе. Для каждой большой драмы такого рода имелась своя песня. Вскоре после случившегося события в округе появлялся музыкант и пел песню, которая только и могла сохранить память о нем, и за два пенса продавал отпечатанные на бумаге слова. Спустя некоторое время песня входила в репертуар общины - и становилась частью истории этой земли. Все песни были грустные и трагические. Юные девушки рвали на себе одежды, когда прекрасные и смелые молодые герои заканчивали жизнь на виселице, куда, казалось, большинство из них и стремилось. Иногда, в зависимости от случившегося, сами герои оказывались злыми и бессердечными, и тогда они в конце концов расплачивались за свои злодеяния.
Песня о молодом полицейском Рое Мараге была самой грустной и самой любимой Айва-ном. Она пелась в медленном темпе, известном как "долгий размер", который ассоциировался с похоронами. Во время пения Айван слышал ровные приглушенные удары. Он сообразил, что какая-то женщина взяла ступку и задает ритм песни. Он знал, что она толчет. Первый очищенный початок всегда поджаривали на огне, пока он не становился ломким и хрустящим, потом посыпали сахаром, солью, специями и толкли в ступе, превращая в сладкий коричневый порошок ашам. На подобных сборищах, этим обычно занимались дети.
- Я - мудрец, но я же и олух, а ответ на вопрос не вызубришь в школах. - Слово взял Маас Джо Бек. Айван знал, что Маас Джо, мужчина с телом красно-коричневого оттенка, каких люди зовут красный ибо, всегда был тише воды и ниже травы. Источник его превращения, подвигший обратиться ко всем с историей, находился в плетеной бутыли "Джо Луис", которую он навещал чаще других. Из предисловия Айван понял, что его рассказ - не просто история о даппи, пугающих мирных путешественников, которых они встречают в заброшенных местах, и не история про Ананси, обманывающего Льва, Тигра, Такуму и других животных. Это проблемная история, и потому аудитория сама должна была выбрать, как следует поступить героям истории и каким будет конец. Такие истории нравились Айвану больше всего. Маас Джо, которого за глаза прозывали "Горит-над-морем" или просто "Горит", начал рассказывать.
- Жил-был король, и была у него красавица-дочь. Какой бы мужчина ни увидел ее, ему тут же хотелось взять ее себе в жены. Дочь была такая раскрасавица, какой отродясь не было. Но она была к тому же очень резвой и дерзкой, и потому ни один мужчина ее не устраивал. Как-то король сильно на нее рассердился. Он сказал: "Что же... никто тебе не нравится? В таком случае поступим так. Тот, кто поймает дикого буйвола без помощи веревки, ружья или других орудий, одними голыми руками, пусть и берет тебя в жены. Неважно - урод он или дурак-дураком, если он справится с диким буйволом, значит, справится и с тобой". Никто из молодежи в том городке и пробовать не стал. Они сказали: "Буйвол - беда, а девка еще бедовее, к чему нам такие хлопоты? "
Но как-то пришли к королю двое сильных и красивых молодых черных мужчин и сказали, что поймают буйвола. И ушли за ним. Две недели прошло - от них ни слова. Люди решили, что буйвол убил их. Или засосала болотная трясина, или поглотили зыбучие пески. Но как-то вечером тот, что помоложе, объявился. Весь порезанный-перерезанный, одежды рваные-драные, и сам едва живой, так что и ходил-то едва-едва. Он сказал: "Я пришел требовать себе жену. Я знаю, что я не поймал буйвола, но сотню миль бежал за ним. Я бежал через лес. Плыл через реку. Взбирался на гору. Спускался с горы. Но так и не схватил его. Последний раз я видел буйвола, когда он вместе с моим братом падал со скалы. Оба они не могли выжить. Я не люблю смерть и потому повернул обратно. И поскольку выжил я один, я требую себе девушку".
Король и его люди принялись совещаться и, поскольку второй мужчина не поймал буйвола и не вернулся живым, решили отдать девушку этому. Закололи множество птиц и коз, набрали
гору бананов и ямса, принесли бочки с ромом. Король пригласил всех окрестных жителей, позвал музыкантов и танцоров и объявил великий пир. И вот все сели есть и пить. Бвай сидел рядом с дочерью короля, и оба не могли наглядеться друг на друга. Сердце короля таяло, таяло и совсем растаяло... И вдруг они слышат, как кто-то кричит: "Никто не будет есть, никто не будет пить. Я говорю - не прикасайтесь к еде, не пробуйте ром. Я пришел сюда требовать себе жену".
Все испугались, подняли головы, и что же они увидели? Они увидели старшего брата - могучего черного человека сажень-в-плечах. Одежда рваная-драная, сам весь порезан-перерезан, как будто кто-то взял мачете и порубил его. И весь с ног до головы обернут в буйволиную шкуру с головой и хвостом, как Джонкану.
"Вы сказали, что тот, кто поймает буйвола, возьмет ее, и вот смотрите... Я поймал буйвола".
И король сказал тогда: "Я вижу, что это правда, и не могу нарушить своего слова. Но беда в том, что я уже пообещал свою дочь твоему брату. Мы решили, что ты мертвый. Уже месяц прошел, а тебя все нет".
"Вот он я. И я требую жену".
И больше он не сказал ни слова, а только сделал страшные глаза и заскрежетал зубами так, словно очень рассердился. Тогда король снова собрал своих людей и стал обсуждать с ними случившееся. Он дал слово сразу двум мужчинам, а получить жену должен один. Как быть? И вот король пошел к себе домой и совещался
там со своими главными людьми, а потом говорил с людьми с улицы.
Одни советовали ему никому не отдавать девушку. Другие утверждали, что ее достоин тот, кто поймал буйоола. Третьи сказали, что это несправедливо: смотрите, как молодая девушка и молодой человек любят друг друга, смотрите, как он приоделся - жених женихом. Несправедливо прерывать все в последнюю минуту. А девушка ни слова не сказала. Только один раз взглянула на старшего брата в окровавленной шкуре буйвола, и на мух, что слетелись на кровь, и как открыла рот, так и заревела. Обхватила голову руками и ревет, ревет. Сплошной переполох! Один каас-каас! А теперь передаю вам право решить - как должен поступить король?
Когда последние слова Джо Бека замерли в воздухе, среди собравшихся мгновенно установилась тишина. Картина, столь ярко нарисованная рассказчиком, как живая стояла перед глазами Айвана: все собрались на праздник, жених и невеста сидят у всех на виду в счастливом предвкушении, но вот девушка теряет рассудок и начинает реветь. В центре внимания брат-победитель, грязный, весь в крови, глаза красные, изнуренные, полыхают яростью, волосы в спекшейся крови, со своим ужасным трофеем на плечах, стоит как жуткий зритель о двух головах, и обе горят обидой и гневом на тех, кто хочет лишить их заработанной кровью награды. Айвану казалось, что двух мнений здесь быть не может: слово короля - священно, а значит, доблесть и жертвенность должны получить награду. После чего начались споры. Старые люди,
думал Айван, не говорили ничего потому, что и без того знали ответ. Однако "ответа" на подобные загадки обычно не существовало. Одна и та же загадка, в зависимости от настроения аудитории или расставленных рассказчиком акцентов, нередко находила разные решения. Молодые женщины и девушки считали, что ответ должен остаться за девушкой. Джо Бек сказал, что вся ответственность лежит на отце. Присутствующие заспорили. Отождествляя себя с силой и победой, юноши стояли за старшего брата. Джо Бек в конце концов досказал историю:
- После долгих совещаний король вернулся и обратился ко всем троим с речью. Он приказал дочери прекратить плакать и вспомнить, что это ее глупая гордыня и надменность поставили всех в столь затруднительное положение. Затем король обратился к братьям. Он сказал им, что весь город восхищен их доблестью и мужеством. Молодой брат преследовал зверя дольше всех. Следовательно, ни у кого не возникает сомнений в его силе, упорстве и любви к дочери короля. Но, оказавшись в тяжелом положении и пребывая в отчаянии, без всякой надежды на успех, он повернул обратно, да и кто бы на его месте поступил иначе? Следовательно, он показал себя человеком со слабостями. Вернувшись с пустыми руками, он не выполнил условия состязания и потому проиграл.
Старший брат, с другой стороны, не смирился с поражением. С фанатичным упорством, вдохновляемым любовью, с не имевшими себе равных силой и выносливостью, он шел к своей победе и в итоге выиграл состязание, едва не погубив себя. Его подвиг будет увековечен в песнях и преданиях и принесет славу его имени и памяти его предков. Здесь король поднял высоко вверх мешок денег и, словно по сигналу, его стражники, вооруженные мачете, сплотились вокруг него. Он сказал победившему брату, что слава и благосостояние, которых он достоин, станут его наградой, он должен взять их, немедленно покинуть город и никогда сюда не возвращаться, потому что такой мужчина, как он, может сильно любить, а значит, так же сильно ненавидеть. Он доказал всем, что, если уж какая-то мысль пришла ему в голову, никакое страдание, никакие обстоятельства и даже смерть не в силах заставить его повернуть вспять. Это достойно восхищения, но это бесчеловечно. Любым супругам приходится воевать друг с другом; в каждой семье возникают свои разногласия. Если я выдам за него свою дочь, я буду жить в страхе за ее безопасность и, хуже того, - знать, что с ее му жем невозможно ни о чем договориться.
Младший же брат - такой же мужчина, как все: храбрый, но в разумных пределах. С ним можно ужиться, а вот с тем, чья воля не знает ни страха, ни границ, жить невозможно. Старший брат должен взять деньги и причитающуюся ему славу и идти своей дорогой.
Выслушав короля, старший брат вскочил на ноги, оглядел мачете стражников, посмотрел на мешок денег и плачущую девушку. Л потом, не сказав ни единого слова и не взяв ничего, кроме окровавленной шкуры буйвола, ушел.
Снова воцарилась тишина. Старый Маас Нат-ти заговорил:
- Это правда, что человек сказал, правда живая. - Старые люди закивали головами, приглушенно выражая согласие со словами рассказчика. Возраст научил их тому, что дух компромисса - прикусить, когда надо, язык, быть гибким, пригнуться - самое важное качество в жизни тех, кто хочет жить в человеческом обществе.
- Сильный человек всегда прав, - пробурчала мисс Аманда. - Слабому грех обижаться.
Айван вскочил, с трудом подбирая слова, задыхаясь от чувства несправедливости. Его гнев был направлен на Джо Бека, который отвечал ему улыбкой терпимости.
- Это неправильно!.. Вы коварный человек. Это несправедливо.
- Ай, сынок, - ответил Джо Бек. - Сам все узнаешь, когда подрастешь. Будь ты королем или отцом, ты бы взглянул на все по-другому. Справедливость - вещь не простая, а кривая и извилистая, запутанная. Она крутится, изгибается, гнется в три погибели, - он сопровождал свои слова сложным движением курительной трубки, - пока не дойдет туда, куда ей положено.
- Садись и уйми свой пыл, молодой бвай, это всего лишь история, - сказал другой мужчина.
Устыдившись своего порыва, но все еще с клокочущим от гнева сердцем Айван сел. Он схватил початок кукурузы и принялся бешено его грызть, низко опустив голову и стараясь ни на кого не смотреть. Где же здесь справедливость? Разве понравилось бы самому Джо Беку - этому старому ибо, краснорожему увальню, - если бы он сам поймал буйвола, а люди бы так с ним обошлись? Ах, если бы старший брат вернулся к ним ночью и сжег весь их городишко, как Самсон - посевы филистимлян! Во всяком случае, размышлял Айван в ярости, ему не по душе эти обряды очищения: слишком много женщин и детей и пустой болтовни. Конечно, будь это обряд копания, никто бы не согласился с таким решением. Но ведь копание - обряд настоящих мужчин, когда новую землю расчищают и вспахивают руками. Никаких тебе женщин, детей и стариков, только сильные молодые мужчины, тс, что умеют как следует работать, Айван вспомнил, что участок под новую ферму мисс Аманды расчищали два дня. Мужчины собрались рано, они принесли с собой мачете и тяжелые вилы и выстроились в ряд, голые по пояс, так что их мускулистые торсы блестели на солнце; черные мужчины с могучими руками, гордые своей силой и способностью выполнять самую тяжелую физическую работу под безжалостно палящим солнцем и петь дерзко-вызывающие песни, подстегивая себя в процессе труда. Айван вспоминал их возбуждение, когда они собирались, поддразнивая друг друга во время осмотра, казалось бы, непроходимой зеленой стены джунглей, которой предстояло пасть под ударами мачете. Они встали плечом к плечу, предводитель запел песню, и его баритон эхом прокатился по долине. Песню подхватил хор голосов, заблестели на солнце клинки, и мужчины пошли на зеленую стену.
Я скажу:
По оврагам по лощинам скачет,
По оврагам по лощинам, ха!
Я скажу: по оврагам по лощинам скачет,
По оврагам по лощинам, ха!
Ты ногу сломаешь, ты споткнешься и...
По опрагам по лощинам, ха!
Ты споткнешься, упадешь и сломаешь шею
По оврагам по лощинам, ха!
Ты сломаешь шею и к чертям поскачешь
По оврагам по лощинам, ха!
Непрерывный ритм рабочих песен, песен мужчин, непристойных и агрессивных, звучал под свист серебряных мачете, и завывающий хор обрывался согласным ударом клинков, звенящих высокой нотой о древесину. Ряд мужчин, подобно многорукой машине, жестокой поступью прорубал просеку в тропическом лесу. Айван бегал туда-сюда и разносил ковши с холодной водой мужчинам, которые останавливались только для того, чтобы влить в себя галлоны воды. И вода, казалось, тут же просачивалась сквозь их кожу, проступала потоками пота и превращала мужчин в блестящие на солнце полированные статуэтки из черного дерева; штаны их промокали до нитки и вокруг ступней образовывались маленькие лужицы. На их плечах и спинах вздымались горы мускулов, словно клубки огромных змей, борющихся под кожей, а вены напоминали реки на географической карте. Заросли шаг за шагом отступали под натиском сверкающих клинков и изобильного буйства необузданных песен, которые наполняли сердца радостью и приводили руки в движение. Айван любил эту грубую телесность, этот сладковатый запах сырой черной земли, открываемой солнцу, орошаемой потом и оживающей под песнями.
В полдень, когда солнце достигало зенита и долина превращалась в гигантскую жаровню, мужчины отдыхали. Тогда приходили женщины и мисс Аманда, сгибаясь под тяжелой ношей с едой, - они несли подносы с ямсом, бананами, круглыми пирогами под названием "завяжи-зубы", жареное козье мясо, проперченое так сильно, что глаза и нос разбегались в разные стороны, а пот струйками брызгал из пор. Усевшись в тени, мужчины поглощали громадные порции пищи, изрядно потея от перца и запивая еду глотками белого рома. Когда Айван попробовал ром, он обжег себе рот и горло, а в животе у него загорелся огонь. Мужчины смеялись над тем, как он задыхается и обливается слезами.
- Как вы можете есть такую острую пищу да еще запивать ромом? - спросил он, когда к нему вернулся наконец дар речи.
- Все в порядке, молодой бвай, - объяснили они, все в поту. - Один жар прогоняет другой.
Для него их слова пока еще ничего не значили.
В тот день после отдыха Джо Бек и получил свое прозвище. Когда все мужчины поели, а женщины забрали котелки и ушли, снова началась работа. Джо Бек затянул песню, которую он в присутствии женщин никогда не пел.
У жены горит над морем - ха! Между ног горит над морем - ха! Ты гори себе гори - я тушить не буду!
Джо только что женился, и потому мужчины, услышав его песню, принялись смеяться. Но Джо не знал того, что его молодая жена, высокая, пылкая черная девушка по имени Жемчужина, забыла, возможно, с умыслом, котелок и теперь вернулась полюбоваться на своего мужа за работой. Ее-то голос и прервал мужской смех.
- Ну-ка, Джо Бек, спой эту песенку еще раз. Что-то я плохо ее расслышала.
Джо Бек обернулся и увидел, что Жемчужина стоит рядом, руки-в-боки, глаза полыхают пламенем.
- Но... Но я ничего не говорил, любовь моя... - начал было Джо.
- Ты выдал себя, я слышала, что ты пел. Значит, если все так плохо днем, когда ты со своими друзьями, - ты и ночью это припомни, скажи, что сгорела в море, ты понял, любовь моя? - сказала она сладким голосом. И повернувшись спиной, зашагала с гордым презрением, величественно покачивая бедрами.
- Но... Но я ничего не говорил, любовь моя, - принялись дразнить мужчины, имитируя его жалобный фальцет. - Бог мой, у жены Джо Бека горит между ног! И горит себе, горит! Не забудь об этом ночью, Джо!
С этого дня, чтобы привести его в ярость, достаточно было крикнуть: "Горит над морем". Или пропищать фальцетом: "Но я ничего не говорил, любовь моя".
Воспоминания немного охладили возмущение Айвана, и он снова сосредоточился на происходящих вокруг событиях. Подоспела еда - мужчины стали доставать жестяные тарелки, которые принесли с собой. Это была легкая закуска, поскольку работа была не тяжелая. Айваном владело желание принять позу одинокого презрения и одновременно он хотел, как и все, взять тарелку и присоединиться к обществу. Чей-то нежный голос оборвал его размышления.
- Айван, мисс Аманда прислала тебе это.
Мальчик молча поднял глаза. Перед ним стояла девочка с двумя тарелками в руках. Он замешкался. Она протянула ему одну тарелку, ее глаза излучали тепло.
- Чо! Ничего страшного - бери свою еду, Айван-ман, - сказала она с мягкой настойчивостью.
Айван сдался.
- Почему она тебя послала? - не слишком вежливо спросил он, принимая тарелку.
- Это я попросила ее, - сказала девочка просто, - потому что мне понравился твой стиль.
Она не заигрывала с ним и не стеснялась, сказанное ей было всего лишь признанием правды.
- По-моему, ты был прав по поводу этой истории, и я хочу, чтобы ты это знал.
Когда она присела на краю барбекю, в ее улыбке сквозило восхищение.
Айван эту девочку немного знал. Она ходила в государственную школу, где он учился до тех пор, пока ему нравилось, оттуда он ее и помнил. Айван не обращал на нее внимания, как и на всех других девочек. Но сейчас ее неожиданная поддержка и искреннее предложение дружбы глубоко его тронули. Он смотрел на нее, пока она ела. Девочка была его возраста, стройная, как стебель сахарного тростника, но округлости груди и бедер уже намечали формы, характерные для зрелой женщины.
На ней была школьная форма, белая блузка и голубая юбка, на ногах - белые холщовые туфли. В ее внезапном появлении было что-то очень ясное и чистое. Волосы были убраны с лица, так что открывались четкие линии скул и носа. На фоне темной кожи ослепительным блеском сияли зубы. Глаза, источавшие тепло, были коричнево-медового оттенка. Про такие глаза говорят, что это глаза "марунов" - по имени легендарных африканских воинов, которые полтора столетия удерживали за собой эти холмы, противостоя военной мощи и хитроумным планам англичан.
- Если ты снова меня встретишь, ты меня узнаешь? - прошептала она, тем самым дав понять Айвану, что от нее не скрылся его оценивающий взгляд. Вместе с тем ее мягкий, чуть поддразнивающий тон говорил о том, что ей, по большому счету, все равно.
- Пожалуй, - Айван чуть растягивал слова, по возможности придавая своему голосу глубину и задумчивость. - Теперь я тебя тоже узнаю.
Настал ее черед отвернуться.
Наблюдая за парочкой из кухни и посмеиваясь про себя, мисс Аманда размышляла: "Ну что ж, Маас Айван держится неплохо. Что угодно отдала бы, только бы услышать, о чем они говорят".
Девочка была вежливая, всегда готовая помочь старшим, прекрасно воспитанная и к тому же такая красивая. И совсем не казалась недовольной. О чем бы они там ни говорили, вид у них был очень серьезный, они полностью ушли в свое, сидя вместе под слабым лунным светом. Айван почти закончил есть. Ему очень понравилось это блюдо - в народе его называли нырни-и-вынырни - соленая макрель, запеченная в кокосовой мякоти и сервированная бананами и оладьями из маниоки бамми. Мисс Аманда заметила, как девочка наклонилась вперед и переложила остатки своей еды в тарелку Айвана. "Хей, - подумала старуха, - кажется, она взяла его в оборот! У моего внука появилась женщина, которая его кормит. Вот до чего я дожила! " Продолжая посмеиваться, она повернулась к женщине рядом и спросила:
- А кто эта дитятя, что сидит с моим внуком - что-то я ее не узнаю.
- Да ведь это моя маленькая внучка Мирриам! Она так выросла, что совсем не удивительно, что вы ее не узнали.
Обе женщины посмотрели друг на друга и громко рассмеялись.
Айван совершенно не запомнил окончание этого вечера. Когда люди снова собрались у бар-бекю, неочищенными остались всего несколько мешков кукурузы. Мирриам не делала никаких движений, чтобы присоединиться к своей бабушке по другую сторону барбекю. Айван был исполнен надежд, но и нетерпения. Сумеет ли она остаться рядом с ним на виду у всех? Девочка не разделяла его нервозности и, казалось, не понимала всей деликатности их положения. Она подобрала пустые тарелки и направилась на кухню.
- Ты куда?
- Никуда - на кухню.
- Ну да... А ты вернешься?
- Если ты хочешь.
- Если ты хочешь.
- Нет, только если ты.
- Ну ладно... - начал было Айван, но она уже исчезла.
Вдруг Айван почувствовал себя невероятно одиноким и пожалел о том, что не сказал ей, как сильно он хочет, чтобы она вернулась назад. Он был уверен, что девочка сядет рядом со своей бабушкой и он больше не сумеет сегодня поговорить с ней. В подавленном настроении он сел очищать початки, размышляя над тем, как это человек способен за столь короткий промежуток времени почувствовать себя так хорошо и так плохо. Он почти не прислушивался к разговорам, которые на сей раз касались жутких ночных духов, даппи, появлявшихся в разных обличьях: старый Хидж - злобный вампир, который сбрасывал свою кожу и высасывал души из спящих, пока они не высыхали и не умирали или не становились зомби, бездушными механизмами, лишенными воли и желаний. Чтобы погубить старого Хиджа, надо было отыскать место, где он оставил свою кожу, как следует посолить ее и поперчить, чтобы вернувшийся Хидж не смог забраться в нее обратно, и тогда с первыми солнечными лучами к нему придет смерть. Подобные разговоры ничуть не улучшили его настроения. Сейчас женщина рассказывала, как она встретилась с жутким катящимся шаром, особенно зловредной разновидностью даппи - огненным шаром, который катился по земле под звяканье цепей и среди адских клубов дыма.
- Айван, дай руку.
Негромкий хрипловатый голос донесся до него из-за спины.
- Что?
Это была Мирриам с кокосом, наполненным ашам.
- Нашла на кухне, - сказала она робко. - Ты испугался?
- Испугался? Нет - я знал, что это ты, - соврал он и, случайно коснувшись ее лица, испачкал его кукурузной крошкой.
Счастье Айвана было полным. Мирриам сидела рядом с ним, слушала разговор и там, где надо - хихикала, а где надо - дрожала от страха. Он же притворялся бесстрашным слушателем. Дети, которых начал уже одолевать сон, потянулись поближе к маминым юбкам, чтобы, спрятавшись там в тепле и безопасности, продолжать слушать страшные истории и расширять глаза от удовольствия, которое доставляет ужас, если он не опасен.
Ритм работы стал хаотическим, осталось всего несколько мешков, но никто не торопился закончить работу. Силу "Джо Луиса" можно было заметить по неразборчивым голосам и непристойным шуткам некоторых мужчин. Повеяло прохладой. Айван и Мирриам говорили без умолку. Айван рассказывал ей про океан и про кафе мисс Иды. Мирриам была поражена, но о последнем высказалась неодобрительно.
Со своей удобной наблюдательной позиции Маас Натти по-прежнему возглавлял собравшихся, но ром и возраст делали свое: его то и дело клонило ко сну. Окружающие дипломатично делали вид, будто этого не замечают. Порой старик приходил в себя и бормотал фразы на разных языках, вывезенные из путешествий в молодые годы. Фразы на испанском соседствовали с девизом Маркуса Гарви "Восстань могучая раса и соверши, что в силах твоих". Каждое его высказывание сопровождалось восхищенным шепотом - разговор на иностранном языке всегда почитался признаком мудрости. Маас Натти жил когда-то в местечке под названием Алибами, откуда вынес вполне определенные и непоколебимые мысли о природе и наклонностях белых людей, а также несколько заклинаний на непонятном языке, отчасти напоминавшем английский. Никто не мог понять их смысл, потому что Маас Натти как-то по-особому интонировал носовые звуки. В том случае, когда он пускал в ход "мерканский язык", все знали, что старик "готов" и ему пора идти спать.
Внезапно Маас Натти выпрямился и, оглядев всех присутствующих, овладел вниманием каждого.
- Скользкая дорога - крутые дела, - предостерег он. - Победитель не уходит, а уходящий не побеждает.
Он сопроводил свои слова многозначительным кивком головы и огляделся по сторонам в надежде, что кто-нибудь подхватит и продолжит его изречения. После чего мирно отошел ко сну.
Люди бережно отнесли старика в дом, погасили лампы и стали расходиться. Они уходили по несколько человек в разные стороны и несли перед собой факелы, сделанные из резиновых автомобильных покрышек - не только для освещения, но и потому, что едкий запах жженой резины отпугивал - как насекомых, так и дап-пи и злых духов.

Глава 2 ВЕРСИЯ БОЛЬШОГО МАЛЬЧИКА

Поутру ты цветешь и сияешь, Вечером вянешь как лист.
Псалом Раста
Айван проснулся с первыми лучами солнца. Из угла комнаты доносилось хриплое дыхание бабушки. Было еще темно, чтобы видеть ее, но в молчаливой темноте ее дыхание казалось особенно тяжелым и прерывистым. Он полежал в постели несколько минут и прислушался к звукам утра - щебету птиц и горластым крикам петуха, эхом отдающимся в долине. Сегодня был очень важный день. Айван быстро оделся и вышел наружу. Мисс Аманда по-прежнему не просыпалась, чему он был только рад. Он терпеть не мог ее взгляд с каким-то молчаливым обвинением, который она стала бросать на него после того, как однажды он принес дешевый транзисторный приемник, а большая часть денег из его жестяной коробки из-под печенья исчезла. Б конце концов, деньги были подарены мальчику Маас Натти, и он вправе распоряжаться ими по собственному усмотрению. Правда, он не спросил ее согласия, но ведь он ничего не украл!
Айван торопливо нарубил кукурузы для домашней птицы, нарвал травы для коз, покормил свиней. Воды в корыте почти не было, поэтому он сходил за ведром и отправился с ним к водонапорной колонке у дороги. Он выполнял свою работу резво и машинально, ни о чем не задумываясь и даже не полюбовавшись на своих животных, которых мисс Аманда подарила ему два года назад. На кухне он не стал садиться за стол, а быстро сделал бутерброд, посыпал его солью с перцем и, завернув вместе с приемником и небольшим ножом в тряпку, положил в жестяное ведерко. Он взял рогатку и проверил на ней резинку - нет ли где трещины, из-за которой она может в ответственный момент порваться. Резинку пришлось сменить, после чего, набив карманы круглыми камешками, он вышел из дому. Мальчик пошел по склону горы в сторону растущих на ней деревьев, двигаясь все время вверх и вверх. Вскоре он остановился и огляделся. Отсюда был виден бабушкин дом, лепившийся к горному выступу, зеленая долина, сбегавшая от неба далеко к морю, которое сверкало сквозь утренний туман изумительной пепельной голубизной. Небо было чистым и безоблачным, утро - невероятно ясным и свежим, воздух - таким прозрачным, что говорили, будто бы в такие дни с горных вершин видно Кубу. Среди роскошных зарослей зелени Айван чувствовал себя счастливым и свободным, и в этой тишине малейший звук разносился по долинам чистой и прозрачной нотой. Айван пожалел, что не может включить приемник и послушать бойкую болтовню ди-джеев и музыку, которую называют ска, Это была главная проблема, возникшая между ним и бабушкой. Он перестал ходить в школу и теперь занимался только тем, что ухаживал за животными, работал на маленьком участке, который ему подарил Маас Натти, и проводил время в кафе, слушая безбожную музыку греха, которую так не любила мисс Аманда. Она не особенно переживала по поводу школы, потому что, хотя и была грамотна настолько, что сама читала Библию и, как всякая крестьянка, уважала школьные знания, боялась, что перебор с образованием сыграет с внуком злую шутку и отвратит его от земли.
Айван приблизился к девственному лесу, который увенчивал горы. Ему нравились эти темные деревья, толстые стволы, среди которых он ловил себя на мысли о том, что он здесь - первопроходец. В таинственном молчании гор он чувствовал чье-то присутствие, ему казалось, будто какой-то непостижимый дух говорит в его глубине. Сегодня он хотел застать врасплох семейство куропаток, жирных, желтовато-коричневых птиц, не спускающихся в долины; их можно поймать только в тени больших деревьев, где они, будто куры, чистят перья. Айван тихонько крался по козьей тропе, останавливаясь и прислушиваясь к своим шагам. Этим утром ему никто не встретился, и незаметно для себя он оказался на противоположном склоне горы. Айван знал, что здесь тоже могут быть птицы. Заросшее пшеничное поле раскинулось внизу на полпути к холмам. Здесь можно было встретить стаю голубей, рыскающих по потрескавшейся земле в поисках оставленных сеятелями зерен пшеницы. Мальчик пригнулся, потом с рогаткой в руке подошел к невысокой стене в конце поля и осторожно заглянул через нес. В сухих стеблях растений он услышал шорох.
Там были земляные голуби - желтовато-серые самки с черными отметинами и розовато-серые самцы покрупнее, они прохаживались взад и вперед, важно пронося свои тела-обрубки на коротких розовых ножках. Айван действовал очень разумно. Он быстро выбрал мишень и выстрелил. Камень вылетел из рогатки, птицы шумно взлетели вверх. Птица, в которую он попал, после нескольких трепыханий, кажется, испустила дух. Айван за стеной оставался невидимым, поэтому стая должна была скоро вернуться. Так и случилось: голуби прилетели, не обращая внимания на своего мертвого собрата. Мальчик выстрелил еще раз, но насмерть птицу не убил, пришлось добить ее, трепыхавшуюся, и заодно забрать первую. Через час у него за пазухой было четыре птицы. Он связал их за лапы виноградной лозой и приторочил к поясу - без голов, чтобы они не так быстро окоченели.
Айван покинул пшеничное поле и стал спускаться в другую долину, окруженную со всех сторон горами. Нижний ее склон был возделан под банановые посадки, заботливо вспаханная земля была мягкой и рыхлой. На этой земле он отпустил все тормоза и с громким воплем помчался вниз, бешено перебирая ногами, чуть откинувшись назад, чтобы удержать равновесие и не упасть лицом вниз, бросаясь из стороны в сторону, чтобы не врезаться в дерево.
Оказавшись на самом дне долины, он подошел к зеленоватой, искрящейся на солнце реке. Лег отдышаться на песчаном мелководье и почувствовал, как солнечное тепло входит в его тело. Лениво перевернулся на спину, глядя в небо и на отроги холмов, окружавших маленькую долину. Потом включил приемник и иностранный электрический голос разбил тишину, голос станции "Нумеро Уно", голос эффектный, шикарный, околдовывающий, который Айван никогда не уставал слушать: "Говорит кайфовый и клевый, с живой изюминкой, искусный в тан-цах-шманцах; мое моджо работает правильно и наш музон вас взбодрит; в этот ясный солнечный день напрямую из Кингстона, Джей Эй". Но сегодня, чувствуя, как теплый песок ласково щекочет ему спину, и глядя на зеленые холмы, возвышающиеся молчаливыми громадами, Айван не очень-то хотел все это слушать. Он выключил транзистор и пошел по берегу реки к морю. Обогнул излучину реки и подошел к бамбуковой роще, в тени которой были причалены плоты. Один из плотов принадлежал ему, и, прихватив с собой птиц и поклажу, он оттолкнул плот от берега и направил по течению. Он плыл вниз по реке в поисках джанга, коричневатых речных креветок, которых ловят под мшистыми камнями или прямо на поверхности воды, когда они судорожно бросаются искать тень. Айван ловко подхватывал креветок сложенными чашечкой ладонями и бросал в ведерко. Он делал все неторопливо. Несколько раз оставлял бамбуковый плот, плавал и нырял под скалами, выныривал в зеленых прохладных бассейнах, образованных громоздящимися вокруг камнями. Порой берег исчезал: горные кряжи скалами вдавались прямо в воду. В глубокой воде под этими скалами он нырнул за большим дедушкой джанга, который едва поместился в его ладонях и изо всех сил сопротивлялся, угрожая своими клешнями. Вскоре ведерко наполнилось, Айван лег на скрипучие бамбуковые бревна и позволил неторопливому течению нести плот, а сам включил транзистор и стал слушать бодрую живую музыку. Он проплыл мимо группы ребятишек, плескавшихся в воде, мимо женщины, стирающей одежду о камни, мимо стайки канюков - черных падальщиков, греющих свои лысые красные головы на песчаной полосе, мимо полей, возделанных до самого берега, с посадками ямса, кокосов и бананов.
Медленно разворачиваясь по излучине, он достиг песчаной отмели, которая была пустынна, если не считать одинокой девичьей фигурки, стоящей на камне на коленях. Причаливая к берегу с хитрой усмешкой на лице, Айван медленно вел плот под нависающей скалой в направлении фигурки. Он бесшумно причалил, поднялся на камень и спрятался за ним. Оттуда он мог наблюдать за ней. Но вдруг почувствовал в горле ком. Ему было известно, что Мирриам собиралась стирать здесь одежду, но открывшаяся его взору картина не произвела бы на него столь сильного впечатления, будь она намеренной. Голая, если не считать трусиков, Мирриам развешивала на низких кустах выстиранную одежду. Ступая легко и свободно, она казалась частью этого ландшафта. Стройные девичьи ноги нежно изгибались, а маленькие девственные грудки устремлялись сосками навстречу солнцу. Кожа отливала всевозможными оттенками черного. Айван застыл в благоговении. Мирриам ничем не обнаружила, что заметила его, и вернулась к каменному выступу скалы, где оставалась еще одежда для стирки.
Мирриам не пыталась ни прикрыть себя, ни вообще как-то отреагировать на незваное вторжение Айвана. Природная грация и скромность девичьих движений полностью отрицали его присутствие и придавали Мирриам величие, которое не было бы большим, окажись она сейчас в королевской мантии. Наконец без спешки и стеснительности, не подавая виду, что заметила его присутствие, она небрежно надела просторное платье.
Айван хихикнул. Так она все еще не разговаривает с ним, да? Не обращая на нее внимания, он вернулся к плоту и собрал свои вещи. Прошел мимо нее и развел на берегу небольшой костер. Поставил на огонь ведерко с креветками и принялся чистить и потрошить голубей. Посолил их, поперчил и развесил над огнем. За все это время между ними не было сказано ни слова; они вели себя так, словно каждый находился здесь один. Пока птицы жарились на огне, Айван исчез в кустарнике. Вскоре послышался его голос, полетевший вверх по холмам.
- Маас Бутти - ооу!
Откуда-то с холмов донесся ответ:
- Кто там?
- Айван, сэр!
- Что хочешь?
- Прошу у вас хлебный плод, сэр!
- Бери его, да.
Айвач мог взять хлебный плод с поля и без спроса, но он был внуком мисс Аманды, а не вором. Вернулся он с хлебным плодом и несколькими кокосами в руках. Мирриам украдкой за ним наблюдала, и слабая улыбка заиграла на ее губах.
- Что такое? - проговорил Айван, словно сам себе. - Кажется, кто-то перевернул мою еду. Кто же, интересно знать? Надеюсь, ее не отравили.
- Иди, мертвец, в буш, - сказала Мирриам, улыбаясь, хотя это было самым страшным проклятием, которое один селянин мог адресовать другому, желая ему смерти в одиночестве.
- Ах, так это вы! А я вас, признаться, и не заметил. Не желаете ли присоединиться к моей скромной трапезе, мэм?
- Не исключено, - сказала она, продолжая стирать. - Но сначала мне нужно как следует подумать, действительно ли я хочу разделить трапезу с банго-, который не ходит в школу и без перерыва слушает глупое радио.
- Держи себя в руках. Я знаю, если говорю, что голоден, и еда почти готова. Когда хлеб ный плод испечется, я в любом случае приступаю к еде.
Вскоре все стало совсем не так плохо, как могло показаться вначале. С тех пор как Айван перестал ходить в школу и купил себе радио, Мирриам отдалилась от него и явно осуждала. Ее охлаждение было, пожалуй, даже хуже, чем вечно неодобрительный голос мисс Аманды. Находясь между обеими, Айван чувствовал себя в последний год очень неуютно. Мирриам хотела продолжить учебу в Педагогическом училище и вернуться обратно в округу учительницей. Она и слышать не хотела о планах Айвана уехать в город и стать артистом, считая все это пустой мечтой, навеянной беспутным кафе мисс Иды. Сегодня, тем не менее, она с ним заговорила. Когда креветки стали красными, голуби - золотисто-коричневыми, а на хлебном плоде появилась черная корочка, он позвал ее. Мирриам полезла в свою сумку для одежды, достала оттуда хлеб и груши, подошла к костру и разделила с ним трапезу, положив себе еду на большой лист кокоямса, напоминающий тарелку.
- Бвай, еда выглядит здорово, а? - сказал Айван. - Я тоже искал груши, но у нас в саду они еще не созрели.
- Эти груши - с деревьев, что у табачных полей. Там они всегда раньше созревают.
- Да, - ответил Айван. - В твоем саду все рано созревает.
Мирриам быстро на него посмотрела и отвела взгляд. Айван наблюдал за грациозными движениями ее рук, когда она склонялась к огню и щурилась от дыма. В нем поднималась великая нежность. Он готов был провести рядом с ней всю жизнь, добывать ей еду, разделить с ней свою судьбу...
- Ладно, давай есть.
- Знаешь, я искал тебя, - отважился признаться он, уставившись в тарелку.
- Чо, ты должен врать, вот и врешь... Что, интересно, такой великий артист нашел во мне, бедной девчонке?
- Чо, Мирриам. Нет смысла опять начинать эти споры, ман.
- Ладно.
Ее тон стал мягче.
- Нет смысла вести их сейчас. Спасибо за обед, слышишь? - Она поднесла одну из жареных птиц ко рту как бы в знак приветствия. Ее сильные белые зубы впились в хрустящую грудку, и сочный жир потек по подбородку. - Ха, - улыбнулась она, вытирая подбородок. - Когда пшеница созревает - птицы с жирком.
- Верно, - ответил Айван. - Но, как я вижу, не только птицы. - Он медленно поднял глаза на ее грудь. - Все зреет, так ведь?
- Айван, ты слишком груб.
- Груб ребенок, я не груб, я рриган.
Мирриам состроила комическую гримаску, преисполненную благоговейного трепета.
- Это мне уже известно.
- Ты слышишь меня? Придет день, и ты еще узнаешь.
- Неужели? Но что-то этот день никак не идет. И, скорее всего, никогда не придет.
- Ты так считаешь? - спросил Айван мягким тоном, но Мирриам сосредоточилась на своей еде.
На песке в тени деревьев было прохладно. Морской бриз, свежий и соленый, ласкал их лица и пускал рябь по поверхности изумрудной реки создавая беспокойные водовороты, которые блестели на солнце тут и там и порой выкатывались на берег с легкой белопенной волной. Они лежали, облокотившись о бревно, прислушиваясь к нежному плеску воды. Лицо Мирриам было задумчивым и печальным.
- Как приятно, Айван!
- Да, хорошо.
- Ты видишь, как сейчас...
- Что?
- Как сейчас вес спокойно и мирно... река, и солнце, и склоны...
- Ну и что?
- Понимаешь... - она старалась подобрать правильные слова. - Ты знаешь моего кузена Рафаэля?
- Черного Рафаэля, которого люди зовут Король Реки?
- Того самого, по прозвищу Король Реки. Чудак-человек. Некоторые смеются над ним, говорят - дурак-дураком, но я так не считаю. Он целые дни проводит на реке и говорит, что все, что ему нужно, там есть. Однажды он сказал мне: "Мирриам, девочка, пусть люди говорят - что говорят. Я знаю, что когда солнце ясное, и бриз прохладный, и горы становятся пурпурными, и небо голубое, и речные воды тяжелые, холодные и зеленые, и я ухожу на семь миль вверх по те чению, где доки эти? Нет, слушай, девочка, я курю длинный сочный сплифф, да, одну закрутку моей собственной сочной, высокогорной готшит-ганджа, понимаешь? И голова моя сразу становится чистой-чистой, и видение расширяется, знаешь; и дух любви и братства переполняет мне голову. И я встаю на свой плот и плыву к морю, семь миль вниз. Чо! Я один - Бог и река. Спаси Господи! Только ветер дует в лицо, и солнце светит в грудь, и по обеим сторонам - горы, и вдруг лицо скалы как глянет на тебя, так? А под ногами только бамбук трещит, и ходит, и брыкается как мул от силы реки? Я скажу - вот так время настает, когда я один спускаюсь вниз, я один и река? Человек может слышать голос Бога, понимаешь? Да, и лицо его может узреть. Да, говорят мы бедные, черные, невежественные - и это даже правда иногда - но в то время, когда есть только я, и плот, и река, и горы, никого нет в мире, кто дальше, чем я. Никого нет, я тебе скажу.
Мирриам замолчала и выжидательно посмотрела на Айвана. Глаза ее горели.
- И он говорил все это? - пробормотал Айван. - Я не уверен, что он вообще умеет говорить.
Его обуяла ревность, что этот человек произвел на Мирриам такое сильное впечатление. Он видел Рафаэля, громадного иссиня-черного парня с привычками отшельника, массивного телосложения, с могучими руками и плечами. У него не было ничего, кроме нескольких речных плотов и рыболовных сетей, он не искал дружбы с людьми и, не считая вежливых приветствий, когда это было совершенно необходимо, ни с кем не заговаривал. Ходили слухи, что где-то высоко в горах он выращивает особенно крепкие сорта ганджи и курит их, что и приводит его к таким странным поступкам. Еще он был известен тем, что мог провести вверх по реке - никто больше этого не мог - груженый плот. И время от времени делал это, словно в соревновании с кем-то, не покидая середину реки, где течение было особенно стремительным, и его тонкий бамбуковый шест и гигантские плечи спорили с силой течения, причем выглядело это самой беспечностью.
- Так он правда умеет разговаривать? - по вторил Айван.
- Не только умеет, но и говорит умнее, чем ты и все те, кто называет его дураком, - горячо воскликнула Мирриам. - Я чувствую, что в один из таких дней, как сегодня, я пойму то, что видит Рафаэль.
Хотя Айван ни за что бы в этом не признался, он подумал точно так же. На лицо Мирриам падала тень, но ее скулы поблескивали мягким бархатом, и золотистые глаза марунов сверкали глубоким внутренним огнем. С одной стороны к ней притекала река, с другой - свешивали свою буйную зелень береговые растения. Она казалась расслабленной и умиротворенной, безразличной к присутствию Айвана и растущему напряжению его взгляда. Медленно, почти непроизвольно, он подвинулся к ней ближе, не в силах оторвать глаз от ее лица. Казалось, она засыпает, убаюканная нежным бризом, ровным полуденным жужжанием насекомых и отдаленным рокотом моря.
Но вдруг она резко потянулась, засмеялась, оттолкнула Айвана ногой, и тут же, резво вскочив на верхушку камня, сбросила с себя платье, устремилась навстречу солнцу и уже через мгновение прыгнула солдатиком в воду. Они плавали вместе и боролись, стараясь затащить друг друга в воду - и вытащить из воды. Потом Айван вынес ее на руках на берег и уложил на мягкую траву. Он смотрел ей в глаза. Она прекратила бороться, поймала его взгляд, и ее глаза были полны тревоги и предвкушения.
- Нет, Айван, - сказала она, когда его руки обхватили ее за талию. - Нет, нет, я говорю нет, ты не можешь так дитятю?
Но голос ее был слабый, а руки вцепились ему в шею, словно железные клешни. Ее дыхание стало хриплым и прерывистым, и одна слезинка покатилась по нежному изгибу щеки и упала в песок.
Очень долгое время они лежали сплетенные без движения, и прохладный ветерок остужал их мокрые разгоряченные тела. Потом Айван встал и включил приемник. Мирриам с плачем вскочила на ноги и закричала:
- Выключи эту чертову штуковину, Айван! Как ты можешь - в такое время?..
От ярости она не могла говорить и бросилась собирать одежду с камней и кустов. Айван с виноватым видом выключил радио, но было уже поздно. Он стоял, жалкий, предчувствуя самое худшее. Потом предложил ей прогуляться вдвоем, она даже не ответила.
Айван остановился перевести дыхание на перекрестке у первых холмов как раз в тот момент, когда солнце начало опускаться в море. Пламенеющие пальцы карибского заката касались холмов и долин кроваво-красными бликами. Таким ярким был этот свет, что суеверные испанские моряки, с их католическим чувством вины, впервые увидев его, решили, что доплыли до конца света и видят отблески адских сковородок.
"Господи Иисусе! - думал Айван. - Каким образом у этих женщин заходит ум за разум, а? Что такое случилось с Мирриам? Чего она, в конце концов, хочет? Она и бабушка, им не остановиться, ман, никак не остановиться. Все, что напоминает им о моих планах, сводит их с ума и злит. Ой-е-ей. Подожди, они думают, что человек может скакать туда-сюда по горам, как козлик, всю свою жизнь? Чо, не тут-то было. Это у них не пройдет. Почему, почему им никак не понять, что и для них все это, именно для них, разве не так, то, что я хочу стать знаменитым. Все-все, когда я был маленький, говорили, какой я Риган и какое у меня большое сердце, так почему же сейчас они так со мной, когда я хочу следовать своему сердцу? Смотри, Мирриам! Смотри, как хорошо все было сегодня. Сегодня она доказала свою любовь. Она сделала все, на что способна, Бог знает что натворила, и я это знаю. Она молодая девушка, она не позволяет с собой легкомысленно обращаться; не надо ее путать с этими дурочками-сними-трусики, девочками-трахни-меня-в-кустах, о которых вечно толкует мисс Аманда. Нет, она точно любит меня и сегодня это доказала. Позволила мне почувствовать себя мужчиной, любовником, королем, черт побери, и вдруг - бамц! Все накрылось! "
Айван выругался, покачал головой и, повернувшись спиной к багряному морю, продолжил свой путь в горы.
С мисс Амандой все обстояло еще хуже. Вот уже целый год она с каменной непреклонностью отрицала все его начинания, особенно ругая за то, что он проводит время в кафе. "Айван, что хорошего ты находишь в этом кафе? Думаешь это приятное место, да? " Как объяснить ей про музыку, про то, как она на него действует, это захватывающее чувство полноты, когда он движется вместе с музыкой, когда поет современные песни, как объяснить ту страсть и нетерпение, с каким он вчитывается в газеты с фотографиями певцов и бэндов, в объявления про танцы и клубы, как он завидует великолепию и славе артистов. Бабушке этого не понять. Куда ей? За всю жизнь она и на пятнадцать миль дальше своей горы не выезжала.
Мисс Ида понимает. Она рассказывала ему истории про клубы и артистов, с которыми была знакома, о больших конкурсах танца, в которых участвовала. Иногда она бросает все, чем занимается, чтобы посмотреть на него, и убеждает окружающих:
- Ну скажите мне теперь, что у парня нет дара? Послушайте, как бвай поет калипсо, а?
И тогда радость Айвана бывает по-настоящему полной.
Все-таки как тяжело знать, что уже не сумеешь поделиться с мисс Амандой своими мечтами, что уже не вбежишь, как раньше, домой, с порога рассказывая о своих приключениях.
С того самого дня она становилась все более отчужденной, холодной и необщительной.
Бабушка была в тот день на кухне. И словно безмолвный свидетель обвинения посреди стола стояла пустая банка из-под печенья.
- Бабушка, смотри... - начал он, показывая ей свое сокровище: "... ВСЕГДА ПРИНОСЯЩИЙ СЛАДКИЕ НАПЕВЫ И НЕЖНЫЕ ПРИПЕВЫ... "НУМЕРОУНО"... "
- Убери из дома эту чертовщину! - сердито проворчала она, даже не подняв взгляда.
Айван выключил транзистор, и она тихо и безжизненно проговорила:
- Так вот куда ты потратил все деньги? Что ж, хорошенькое дельце, - и снова повернулась к нему спиной.
Он не сумел даже убедить ее слушать воскресные программы духовной музыки, ибо она сочла смертным грехом исполнять музыку Бога на том же самом инструменте, на чертовом приемнике, на котором исполняют всю эту музыку греха и проклятия Вавилона. Поэтому Айвану запрещалось включать радио в присутствии бабушки. Всем своим поведением она демонстрировала разочарование и постигшее ее тяжелое горе. В вечерних чтениях Библии она выбирала такие фрагменты, как заслуженное разрушение Содома и Гоморры и различные обращения к блудным сынам, растрачивающим свое семя на проституток, этих блудниц вавилонских. Она на глазах слабела и явно теряла интерес к жизни. Если она и говорила, то разве что сама с собой. Сопровождая сказанное тяжкими вздохами, она с мрачным видом бормотала пословицы и поговорки, которых был у нее целый воз, о глупости, эгоизме, упрямстве и неизбежной порче детей.
"Курочки веселятся, а ястреб рядом", или "Уши ребенка тугие, кожа и то не такая", или "Плохо слушал, так сам узнаешь", или "Дитятя тугоухий - смерть для мамочки ", или "Дитя маму ням-ням, мама дитятю не съест". Эти поговорки, конечно же, целившие в Айвана, раньше никогда при нем не произносились. А однажды она обвинила его напрямую... посмотрела на него глазами полными слез, обреченно покачала головой и заплакала:
- Боже, глянь на моего умного-хорошего внучка - сглазил, сглазил его кто-то!
Ладно, мы еще посмотрим, кто кого сглазил, подумал Айван, сглазили не сглазили, а я - великий и стану великим. И увидим потом, будет она этому рада или нет...
Он перелез через каменную ограду и подошел к дому. С виду все выглядело точно так же, как и утром, когда он уходил. Корм свиньям не задан, козы не покормлены и не подоены. На кухне пусто, пепел в очаге холодный. Впервые на его памяти горячая еда не ждала его. Быть может, бабушка ушла к Маас Натти? В последнее время она стала проводить со своим старым другом больше времени, чем обычно. Он не знал, что бабушка там делает, но возвращалась она всегда с выражением безмятежности и удовлетворения на лице.
Дверь в дом была закрыта - знак того, что ее нет дома. Насторожившись, он распахнул дверь и позвал:
- Баба-Ба, это я, Айван!
Ответа не было. Он вошел. В комнате было жарко, в воздухе стоял слабый запах старой плоти, пота, несвежей мочи.
Мисс Аманда без движения сидела в кровати, прислонившись к стене.
- Бабушка? Что с тобой? Тебе плохо?
Она не ответила. Казалось, она заснула за чтением Библии, выронив ее из рук.
- Ба... - тихонько начал Айван, но, не договорив, понял, что она умерла.
Он понял это не только по ее неестественной окостеневшей позе. Что-то такое было в комнате с самого начала, какая-то необычная тяжесть в воздухе, какое-то жуткое безмолвие, словно отлетел некий неосязаемый дух, ушел сквозь дерево и камень стен. Сквозь решетчатые жалюзи в комнату падали лучи багрового заката, бросая на неподвижную фигуру полосы света и тени. Казалось, мисс Аманда подготовилась к смерти. Вместо обычного платка из шотландки, на ее голове возвышался остроконечный белый тюрбан королевы-матери Покомании. На ней была белая крестильная рубашка, а в ушах, освещенные лучом света, ярко блестели золотые сережки, подарок Маас Натти. Айвану, который застыл в дверях как парализованный, она показалась как-то странно усохшей и хрупкой. Он увидел, что она убрала и подмела комнату, поменяла постельное белье, словно готовила дом к встрече важного гостя. Единственное, что нарушало общий порядок, - маленькая кучка пепла на полу рядом с выпавшей изо рта трубкой, и страница из Библии, вырванная и скомканная, которую она сжимала в руке, безжизненно лежавшей на коленях.
Айван медленно, словно не по своей воле, приблизился. Подойдя ближе, он увидел, что, несмотря на все приготовления, на лице бабушки застыл испуг. Широко распахнутые глаза уставились в пустоту, челюсти ослабли, придав лицу выражение идиотского удивления, струйка слюны засохла, стекая из уголка рта в морщинистые складки шеи. Муравьи уже подобрались к ее глазам и ползали по мутным глазным яблокам. В лучах багрового заката знакомые черты этого дряхлого лица стали чужими, словно в зловещем свете гримасничала маска какого-то монстра.
Айван захотел закричать и убежать, но что-то остановило его, и он нерешительной походкой направился к кровати. Отбрасываемая им тень упала бабушке на лицо, из ее рта вылетели две больших мухи. Он положил ее на кровать, смахнул муравьев с глаз и осторожно закрыл их, потом вытер слюну с подбородка и соединил челюсти. Ладони ей сложил на груди, достав из них скомканный клочок бумаги. Сделав все, что, как он считал, делают в подобных случаях, он набросил на труп покрывало и выбежал из темной комнаты.
Айван понимал, что стоит на кухне, опустив голову и плечи, уткнувшись в холодный пепел потухшего очага. Он не мог сказать, долго ли он простоял в таком положении и что за голос переполняет его голову, эхом отдается в груди и затопляет весь мир страшным воем: "Вооеей, мисс Аманда мертбаайаа... Бабушка умерла! Бабушка умерла! Бабушка мертваайаа... Ва~ ай-оо... Мертваайаа.,. Бабушка мертваайаа! " Действительно ли это он голосил или все происходило лишь в его уме? Нет! Конечно же, он не мог дать выход своему горю веками освященным образом; иначе начали бы собираться соседи, объединяя свои голоса в приливе страха и осознания потери, оглашая холмы и долины нестройными экстатическими воплями. Уже давно сквозь деревья на холмах пробились бы и замерцали огоньки и люди поспешили бы в дом скорби, побуждаемые безотлагательностью смерти. Но ничего этого не было, и потому он понял, что вопли звучат только в его сердце.
Со двора был виден тонкий серп месяца. Даже животные казались растерянными; оставленные на весь день без присмотра, они молча жались друг к другу, словно понимая, что что-то изменилось навсегда. Они не спали, но и не двигались; козы не блеяли, свиньи не рыли землю. Только зловещий крик патту врывался в согласное гудение насекомых.
Бабушка умерла! Бабушка умерла! Одна умерла! Бабушка умерла одна! Ни души рядом, чтобы прикрыть ей веки! Чтобы протянуть кружку воды! Бабушка умерла! Умерла, совсем одна! Слова повторялись в его голове, пока он спускался по темной дороге, двигаясь механически, словно лишенный воли и понимания зомби. Стук его ног по камням, хор насекомых, древесные жабы и шуршащие ящерицы, все говорило одно и то же и отдавалось эхом: "Бабушка умерла. Умерла одна. Бабушка умерла. Одна". Он забыл обо всем: о темноте, о деревьях, о больно врезавшихся в его голые ступни камнях - он не сознавал ни цели, ни назначения своего движения, он просто куда-то шел. Бабушка умерла. Умерла одна. Наконец Айван сообразил, что пришел во двор Маас Натти. В окнах горел свет.
- Маас Натти? Маас Натти?
- Кто это?
- Я, Айван.
- Заходи, дверь открыта, ман.
Старик был одет, в его движениях, когда он встретил у дверей Айвана и одним взглядом
ухватил его побледневшее лицо в слезах, не было ни удивления, ни суеты.
- Входи, молодой бвай, и присядь-ка.
Он положил руку на плечо Айвана и провел его в комнату.
- Садись, молодой бвай, охлади себя. Выпей немного травяного чая, успокой нервы - можешь налить себе немного белого рома.
Бормоча что-то скорее себе, чем мальчику, Маас Натти заботливо засуетился.
- Мисс Аманда... - начал Айван.
- Я знаю. Как только увидел тебя, сразу все понял, - сказал старик. - Приди в себя, сынок, успокойся и расскажи, как все было.
Пока Айван пытался взять себя в руки и связать в голове все детали, старик сказал:
- Бвай, твоя бабушка была мировая женщина! - Он с восхищением покачал головой. - Великая женщина! Ты думаешь, она ничего не знала? Давным-давно все знала, ман, и подготовилась самым надлежащим образом.
Снова настала тишина. Айван пытался привести свое настроение в лад с настроем старика и его спокойным приятием неизбежного.
- Да, сэр, женщина, каких больше нет.
Старик говорил тихо, словно про себя.
- Уверен, что она ничему не удивилась. Да, сэр, и ничего не испугалась. Только не Аманда Мартин. Даже старик Масса Господь Всемогущий не мог ее напугать. Она привела в порядок свои дела, сделала все приготовления, отдала все указания и давным-давно готова была отойти. Была готова и ожидала, с миром и покоем в душе. Ты полагаешь, она сама себя остановила, а? Ты говоришь, она легко отошла?
Травяной чай с ромом, а также умиротворенный вид Маас Натти охладили Айвана настолько, что он вспомнил все случившееся. Он завершил свой рассказ и посмотрел на старика, словно ожидая от него одобрения.
Маас Натти следил за рассказом, сосредоточенно прищурившись, как бы воссоздавая все его подробности в своей памяти. По окончании рассказа он выглядел на удивление довольным.
- Я ведь говорил тебе! Я же говорил, что она ничему не удивилась, - сказал он, хлопнув себя для выразительности по колену. - Но и ты молодцом, - сказал он мальчику, - ты молодцом для своих лет, знаешь. А сейчас седлаем лошадь и едем - мы должны быть рядом с ней.
Айван поднялся, и Маас Натти заметил, что из кармана его рубахи торчит какая-то бумажка.
- А это что? - спросил он, указывая пальцем. - Что это?
- Не знаю, - Айван нащупал бумажку. - Наверное, тот листок, который бабушка держала в руке.
- В руке? - прокричал старик. - Держала в руке листок, и ты ничего не сказал? Как ты мог ничего про это не сказать, бвай?
- Я забыл, сэр, - сказал Айван кротко.
- Забыл? Забыл? Бвай, как ты мог забыть такое? Бумага в руках мертвой женщины - и ты забыл? - Его голос непроизвольно поднялся на октаву выше, лицо скривилось в гримасе недоверия. - Дай ее сюда. - Он осторожно взял листок, словно святую реликвию или талисман устрашающей силы. Медленно, почти благоговейно он развернул скомканную бумажку, в сердцах бормоча: - Вы, молодежь, лишены чувства, которым Бог наградил даже клопа.
И, водрузив на нос очки в металлической оправе, стал ее изучать.
- Гм-м. - Его глаза широко открылись, выражая нечто среднее между удивлением и значительностью. - Она вырвала листок из Библии - Бытие, глава 37, гм-м. - В мерцающем свете лампы его лицо напоминало пособие для изучения всепоглощающего внимания, когда он начал читать: - И стали умышлять против него, чтобы убить его... вот, идет сновидец. Пойдем теперь, и убьем его... Гм-м, гм-м, гм-м... И увидим, что будет из его снов.
Он сел, нахмурившись, перечитывая снова и снова.
- Ты говоришь, она держала это в руке? Айван кивнул.
- Наверное, это послание о том, что она увидела в самом конце. Я должен взять его себе - пойдем седлать лошадь.
Айван вышел, оставив Маас Натти сидеть с выражением горя на лице. Когда он вернулся, старик его уже ждал. На нем был его последний похоронный сюртук, в руках - Библия и большой коричневый конверт, потрепанный и потертый.
Как и не однажды, когда он был ребенком, Айван сел на высокого жеребца позади старика. На свежем ночном воздухе животное выказывало свой норов: нервничало, прыгало и не слушалось поводьев, закусывало удила, страшилось кромешной темноты. Подкованные железом копыта стучали о камни, высекая искры на поворотах и посылая в синеву ночи эхо. Люди в своих темных домах ворочались во сне и гадали, что это за всадник скачет и какое дело выгнало его на дорогу в столь неурочный час?
- Это, должно быть, Маас Натти. Но что могло случиться? Куда он скачет в такое время? Что-то серьезное стряслось, не иначе. - Они ворочались и вновь падали в объятия сна; что бы там ни случилось, скоро настанет новый день, и он расставит все по своим местам.
То ли устав сражаться с сильной лошадью, то ли желая поскорее увидеть мисс Аманду, труп которой опасно было оставлять надолго, Маас Натти сказал:
- Подожди-ка, бвай, - и уткнул свою голову жеребцу в морду. Животное понюхало ее и по его телу тут же пробежала нервная дрожь; Айван почувствовал, как напряглись массивные мускулы и как прилив сил заставил жеребца в яростном галопе броситься вперед по горам. Ветер свистел в ушах мальчика, вышибал слезу из глаз, и в этой темноте под холодными, мерцающими в ясном воздухе звездами дух его испытал трепет и ликование.
- Ха-ха, бвай! Видишь, что случилось с лошадью? - хвастливо заявил старик.
Очень скоро они были на месте. Маас Натти протянул мальчику поводья.
- Займись животным, бвай; мое место сейчас рядом с ней.
Когда Айван вошел, старик был уже возле кровати. Он откинул покрывало с лица мертвой женщины и стоял, как на молитве, с опущенной головой, смотрел ей в лицо и бесшумно двигал губами. Наконец он заговорил:
- Ну что, дорогая моя, ты ушла, да? Ты и впрямь ушла. Настало для меня время поплакать о тебе. Но пусть тебя ничто не беспокоит. Мы скоро встретимся. Очень скоро. Очень скоро, моя дорогая. Упокойся с миром. Упокойся с миром - все будет так, как ты того хотела - все будет надлежащим образом - как во времена наших дедов, как я обещал тебе. Спи с миром, да будет земля тебе пухом, да настанет для тебя благословенный мир.
Он легонько прикоснулся к ее лицу, потом поклонился и отвернулся. Глаза его горели неестественным светом.
- Иди сюда, мальчик, подойди поближе, я хочу рассказать тебе об этой женщине, я буду говорить о твоей бабушке. Завтра мы расскажем все собравшимся людям, а сегодня здесь будем только ты и я, сегодня мы будем вместе охранять ее покой.
Со сдерживаемой страстью он рассказал Айвану, как давным-давно полюбил девочку Лманду, а она - его. Но он был тогда очень бедным и гордым и хотел что-нибудь заработать для женитьбы. С неохотного благословления Аманды и при поддержке ее отца он уехал - сначала на Кубу, где рубил сахарный тростник, а потом, услышав о высоких заработках в Панаме, отправился туда рыть канал. Многие там умерли, но он выжил и даже преуспел. К тому времени, когда он понял, что заработал и скопил достаточно, прошло восемь лет. Он вернулся и обнаружил, что несколько лет тому назад его фамилию напечатали в списке тех, кто умер на строительстве канала, и в местной церкви даже провели службу за упокой его души. Аманда вышла замуж, стала матерью троих детей и была беременной Дейзи, матерью Айвана. Он вложил деньги в землю и снова исчез, на этот раз уже на двадцать пять лет, и вернулся в дом на холмах в год, когда родился Айван.
Айван понял теперь великую дружбу между двумя старыми людьми и иронию, скрытую в его рождественских вояжах в похоронном сюртуке и чудаковатых приветствиях:
- Как вы можете заметить, я еще не мертвец.
Теперь Маас Натти заговорил о делах. Сначала о займе и об истории с дядей Джеймсом, который зарезал свою жену, наполовину белую, барменшу легкого поведения. Эту историю часто пересказывали.
- И вот настало время, когда дядя Джеймс попал в беду, и она обратилась ко мне за помощью. Деньги нужны были на адвоката... Все это тут, - он ткнул пальцем в бумагу. - А в прошлом году, когда она поняла, что ты рвешься в город и рано или поздно уедешь туда, она продала мне дом, землю и животных - все это тут.
Он открыл большой потертый конверт, и со свойственным крестьянину уважением к документам и записям стал доставать из него бумагу за бумагой, все, что касалось дел мисс Аманды.
А дела обстояли так, что перед смертью мисс Аманда продала ему землю, отчасти в уплату старого долга, отчасти для того, чтобы иметь деньги на собственные похороны, которые она хотела устроить по старинному обычаю. Маас Натти, в свою очередь, обещал землю не продавать. Если Айван захочет, он может в любое время приехать сюда жить и работать. Если же он настроен уехать, старик будет удерживать землю наперекор времени, и земля будет ждать, когда Айван придет в себя.
- Она хотела, чтобы все было как положено, согласно древним обычаям. - Глаза его загорелись, когда он представил себе все это. - Бвай, подожди немного и ты увидишь ее похороны - они будут такие же, как если бы умерла древняя королева-мать марунов. Бвай, ты должен знать, что ты из людей кроманти и что отец мисс Аманды был маруном. Подожди - и ты увидишь ее похороны, слышишь меня? Мисс Аманда знала, как все должно быть. Все как положено, ман.
С неподдельным воодушевлением старик заговорил о приготовлениях к похоронам. Всем родственникам будут посланы телеграммы; из города доставят мастерски сделанный гроб, заказанный и оплаченный несколько месяцев назад; о похоронах сообщат всем соседям. Следующей ночью состоится бдение над усопшей, еще через день - грандиозные похороны, за которыми последуют восемь дней почитания и молчаливого бодрствования, а в последнюю ночь, когда дух умершей вернется, чтобы окончательно попрощаться с этим миром - великий прощальный пир и празднование под названием Девятый День. Состоится массовый танец кумина в честь умершей женщины и всех ее предков, который начнется с заходом солнца и закончится на закате следующего дня. Маас Натти поклялся, что похороны превзойдут все виденное в нашей округе за последние годы. Мисс Аманда оставила свои указания и вложила денежные средства, чтобы все было сделано как следует.
Старый Натти не умолкал всю ночь. Он говорил тихо, почти шепотом, из уважения к присутствию умершей, с благоговением, но и с настойчивостью, словно желал освободиться от тяжкой ноши памяти - и передать ее Айвану. Временами он поворачивался к умершей и говорил с ней как со старым другом. Но чаще обращался к мальчику, настойчиво, как будто властью своих слов, воскрешающих дух и величие былого, он мог отвести грядущий хаос и разорение, кроющиеся в заблуждениях духа нового времени.

Глава 3. ДЕВЯТЫЙ ДЕНЬ: СНЫ И ВИДЕНИЯ

И они вошли в дом плача и увидели, что она мертва, и подняли великий стон и рвали на себе одеяния и голосили. Когда они закончили, они утерли слезы, встали и разошлись по домам. После чего уже не плакали по той, что была мертва.
Мистические Откровения
Джа Рас Тафари.
Королевский Пергаментный Свиток
По склону холма через долину по темной тропинке двигалась высокая фигура. Казалось, у человека было какое-то дело. По серой просторной одежде, испачканной землей и потом, его можно было принять за крестьянина. Легкость, с которой ноги несли его по крутой дорожке, говорила о том, что он уроженец холмов. Он не издавал звуков и не освещал себе дорогу факелом, но его восхождение было на удивление быстрым, хотя ничто в его движениях не выдавало спешки. Неподалеку от вершины, прямо напротив домика мисс Аманды, он свернул с тропинки в густые заросли и продолжал двигаться прямо, карабкаясь через камни и выступы скал, пока не добрался до гигантского хлебного дерева. Оказавшись в густой его тени, он остановился и устремил взгляд на шишковатый серый ствол, старый, поросший мхом. Он стоял так, глядел на древнего гиганта и словно прислушивался к едва слышному, но очень важному сигналу. Только его открытый рот, хриплое дыхание да пот, ручьями стекавший по напряженному лицу, которое слегка подрагивало на влажном воздухе, выдавали, что подъем был изнурительный. Он прошел немного вперед, встал перед деревом, широко раскинул руки и прижался ладонями к стволу. Какое-то время он стоял так без движения, как вдруг мощный толчок сотряс его с головы до ног. Когда эта сила пошла на убыль, он отступил, подпрыгнул, ухватился за нижнюю ветвь и, раскачиваясь на ней, забрался на дерево. Он быстро полез наверх, не останавливаясь и не оборачиваясь, словно его руки и ноги хорошо помнили эту тропу. Он уже залез почти на самую верхушку, поравнявшись с вершиной холма и появившись в слабом лунном свете, но все продолжал подниматься выше и неторопливо бормотать псалом, пока наконец не вознесся высоко над горным кряжем и надо всеми деревьями, забравшись туда, где опасно колыхались и раскачивались тонкие ветки. Там он остановился, уперевшись ногой в сочленение ветвей и обхватив центральный ствол, настолько тонкий, что он без труда обвил его одной рукой. Затем, вцепившись в ветку, откинулся под тяжестью своего веса так, что ветка изогнулась и снова вернулась в прежнее положение. Он качался туда-сюда, заставляя верхушку раскачиваться вместе с собой, как при сильном шторме, бросая восторженные взгляды в небо. Затем с пульсирующими венами на шее он громко завыл, заставив замолчать хор сверчков, а собак залаять, и наполнил ночь протяжным неземным воплем: "СЕРА И ПЛАМЕНЬ!!! "
Маас Натти в доме мисс Аманды давно уже молчал, и его лицо было неподвижным в колеблющемся свете лампы. Старика можно было принять за спящего, если бы не его немигающий взор. Голова Айвана опустилась на грудь, но что-то вывело его из глубокой дремы: он быстро выпрямился и взглянул на сидевшего за столом старика.
Маас Натти не двигался. Он казался маленьким и хрупким, одежда висела на нем, словно саван, наброшенный на черный скелет.
- Безумец Изик, - сказал он. - Я так и думал, что он придет.
Вот оно что. Айван прислушался к голосам ночи, но не услышал ничего, кроме затихающего в долине нестройного собачьего лая. Он снова взглянул на Маас Натти.
- Жди! Скоро ты его услышишь.
- Вы считаете, что он рядом? Я думал, он уже умер. Долго-долго его не слышал.
- Умер? - сказал Маас Натти и цокнул языком. - Лучше послушай.
Вопль раздался снова, вибрируя и врываясь в комнату всем жаром своего безумия: "СЕРРРР-РА И ПЛЛЛЛЛАМЕНННЫ СЕРРРА И ПЛЛЛА-МЕНННЬ! "
Айван вновь обрадовался присутствию старика. Дикий голос звучал так близко, эхом отдаваясь в комнате, что нервы его были на грани срыва. Он выглянул в окно. Верхушка хлебного дерева, резко очерченная луной, с неестественной регулярностью раскачивалась в ритме безумного вопля "СЕРРРА И ПЛЛАМЕНННЬ".
Айван помнил Изика в лицо и знал о его репутации. Жилистый человек, скрытный, с запоминающимися глазами, он был одним из четырех братьев - прекрасных селян и работников. Он никогда не пил, не вступал ни с кем в споры, никогда не принимал чью-либо сторону в периодических ссорах и междоусобицах, вносивших некоторое разнообразие в суровую жизнь общины.
Айван был совсем еще мальчиком, когда жуткие звуки со стороны холмов заставили его как-то ночью опрометью ринуться к бабушкиной кровати. В слезах от страха, он бросился в ее объятия.
- Это даппи, Ба? Даппи?
- Тсс, дитя неразумное, тсс. Это Изик-Безумец. Должно быть, сейчас полнолуние. - Она поднялась с кровати, зажгла лампу и держала его на руках до тех пор, пока мальчик не перестал плакать.
- Не бойся, - сказала она, - он всегда так колобродит, когда луна полная.
Она поднесла внука к окну и показала, как раскачивается из стороны в сторону верхушка дерева высоко на холме. Потом рассказала, что Изик время от времени перебирается с вершины одного холма на другую, выбирает там самые высокие деревья и покрывает оттуда своим воплем пол-округи.
- Я боюсь, - хныкал Айван. - Почему люди его не остановят?
- А за что? Он никого не убил, да и кто знает, что за дух его призывает?
И когда бабушка впервые показала ему Изика, Айвану трудно было поверить, что человек с самыми мирными манерами и мягкой улыбкой может издавать такие дикие, душераздирающие вопли.
Про Изика говорили, что много лет назад он был лучшим учеником в школе и самым преданным и набожным почитателем Писания. Его отец - упоминали про его гордость и тщеславие - продал немного земли и послал сына в Кингстон в духовную семинарию учиться "на священника". По слухам, он хвастался, что Изик превзойдет в учебе сыновей белых и коричневых господ и станет епископом Англиканской Церкви. Что с ним случилось, никому не известно, и сам Изик никому ничего не рассказывал. Но незадолго до окончания учебы Изик вернулся в округу без всяких фанфар. Вместо окрыленного улыбчивого юноши вернулся притихший человек. Около года он ничего не делал, только сидел на холмах и смотрел в сторону моря, почти не разговаривая даже со своими родственниками. Потом взял в руки мачете и в одиночку принялся вырубать участок под пшеничное поле. Он ни с кем не делился своими знаниями, полученными в семинарии.
Отец клялся, что завистники в округе сглазили его сына. Кое-кто поговаривал, что виноват сам Изик, который искал запретное знание и вступил в союз со сверхъестественными силами во имя процветания церкви, а в итоге они обернулись против него.
- Думаете, церковь белых людей - это игрушка? Их сила, скорее всего, его и остановила, - говорили люди, веско кивая головами в подтверждение мистической тайны, которой они стали свидетелями. Были и те, которым ответ виделся проще. Изик понял, что "учеба слишком тяжела для его ума" и обратился к гандже, "растению мудрости", чтобы углубить свой ум. Всем известно, что именно для этого использовали ганджу глубокие мыслители и ученые, поглощенные добычей нелегких знаний. Но, "если мозг не примет ее", как это и случилось с Изиком, их постигало безумие. Для Изика и его отца это было наглядным уроком: не взлетайте, подобно птичке из легенды, "слишком высоко над гнездом".
Имелась и еще одна точка зрения, приверженцем которой был Маас Натти. Он считал, что причина провала Изика кроется в темных делишках "белых и коричневых господ", устрашенных великолепием Изика, его набожностью и благочестием. Обуреваемые гордыней и высокомерием, эти люди терпеть не могли молодого селянина, набравшегося наглости сидеть среди них и мечтать о священническом сане и церковной кафедре. Согласно его воззрению, беда Изика вызвана не сглазом, в ней нет ничего мистического, она - результат изобретательных оскорблений. Неизвестно, когда возмущение Изика перехлестнуло через край. Ходили слухи, что в деле замешана некая надменная красавица - дочь прелата. Как бы там ни было, пролежав недолго в больнице, Изик вернулся домой на холмы разбитым и поврежденным в духе. Грядет день, шептались люди в тихом гневе, когда белые и коричневые господа заплатят за свои злодеяния. Грядет сей день - мрачно кивали они.
Первое время родные Изика пытались удерживать его во время полнолуния, но дух не так-то просто обуздать. Такая сила нисходила на него и так велика была ярость, что пришлось оставить его в покое, когда им овладевал дух. В повседневной жизни он был вполне нормальным человеком, не считая тех случаев, когда кто-нибудь из селян умирал. Что бы ни было причиной его безумия, люди согласились с тем, что дух, овладевающий Изиком, не просто даппи из леса, а великий дух видений и пророчеств, оглашающий долины воем и стенаниями.
- Я знаю его, знаю. Я чувствовал, что Изик должен пойти в эту ночь за мисс Амандой, - проговорил старик, казалось, с удовлетворением.
Ранним утром, когда трава еще стояла в росе, к дому потянулись люди, в основном женщины. Они приходили по двое, по трое, старые подруги и церковные сестры умершей, неся на себе суровый вид мрачного самообладания перед лицом смерти, скорбные погребальные песни недалеко от губ своих, почти с вызовом расспрашивая о том, как умерла пожилая женщина, внимательно выслушивая рассказ и интересуясь подробностями: в каком положении она застыла, что на ней было одето, что она держала в руках, сожалея об отсутствии "предсмертных слов", покачивая головами и громко восклицая по поводу вырванной из Библии страницы, выражая свое удовлетворение услышанным, прежде чем войти в дом с "последним словом прощания ", как если бы мисс Аманда сидела живая на кровати и ждала их в гости.
По прибытии каждый новый посетитель проводил некоторое время в ожидании, пока их не собиралось наконец достаточно, чтобы выслушать рассказ о ее смерти, после чего они вместе направлялись в дом прощаться. Никто не заходил в дом, не узнав предварительно о том, как умерла старая женщина. Женщины занялись работой в доме и на кухне, Маас Натти разговаривал с мужчинами.
Подруги и дальние родственники омыли и умастили тело мисс Аманды, одели его и перенесли на прохладную лежанку. После чего вынесли из дома кровать, чтобы "обмануть даппи", сложили костер и отправились за водой и дровами.
"Мертвую воду", которой было омыто тело, они тщательно собрали и вылили в особом месте во дворе. Люди старательно обходили это место, чтобы случайно не наступить в лужу. Маас Нат-ти объяснил старейшинам, что, согласно желанию и воле умершей, "все будет происходить по старинному обычаю наших предков, как это было в те времена". После небольших уточнений все разошлись по своим делам.
Айвана послали привести двух коз и одного поросенка, которых мужчины под руководством Джо Бека, работавшего мясником и продававшего мясо, быстро разделали и освежевали. Детей, что пришли со своими мамами, отправили ловить кур, бродивших тут и там по зарослям. Мужчины соорудили большой навес на шестах, вроде беседки, с крышей из пальмовых листьев, где тело умершей будет лежать до самых похорон и где должны проходить бдение и песнопения. Другая группа мужчин вырыла яму, над которой будут жарить поросенка, а несколько человек отправились рыть могилу рядом со старыми могилами у каменной стены.
В Голубой Залив послали тележку за гробом, прибытие которого прервало все работы. Люди восхищались роскошным полированным деревом, обтянутым полосками синего шелка, и медными ручками, блестевшими, как золотые. Маас Натти сиял от гордости и удовлетворенно кивал всякий раз, когда слышал, как кто-то говорил, что никогда в жизни еще не видел такого красивого гроба.
Люди продолжали приходить, многие из них - из самых отдаленных мест. Желая засвидетельствовать свое почтение умершей, они принимали хотя бы символическое участие в работах.
Каждый внес свой посильный вклад: кто курицу, кто ямс или бананы прямо с полей - все шло в общий котел. Вскоре приготовления перенесли из кухни во двор, где уже горел костер. Детей послали по домам за ведрами, они наполняли их у водонапорной колонки. Люди восхваляли благочестие, трудолюбие и порядочность мисс Аманды и ее семьи, и с каждым новым оратором похвалы становились все более щедрыми. Айван сопровождал Маас Натти, который ходил между людьми, смотрел, как они работают, и подбадривал их. Вопреки своим желаниям мальчик оказался в центре самого пристального внимания как ближайший родственник умершей и принимал от всех соболезнования и выражения симпатии. Время от времени он слышал, как Маас Натти бормочет:
- Ты ведь так хотела, любовь моя! Ты довольна? Твои похороны люди будут вспоминать и говорить о них не одно поколение.
Айван вынужден был признать, что это было что-то: непрерывно растущая толпа народа, неугомонная активность там и здесь...
- Да, сэр, - повторял один старик, обращаясь ко всем, кто мог его услышать. - Даппи мисс Аманды должен быть доволен, давно уже никого из них так не потчевали. - Всякий раз, когда он произносил эти слова, им то овладевала какая-то странная гордость, словно он говорил о своих собственных похоронах, то он испытывал глубокий покой в связи с размахом и правильностью этих приготовлений в мире, который день ото дня становился все неустойчивее и неопределеннее. Маас Натти полностью разделял эти чувства, сияя всякий раз, когда слышал эту фразу.
Смеркалось. Вскоре похолодало, и гроб внесли в дом, чтобы тот принял тело умершей. Незадолго до этого ропот пронесся между людьми, сидящими под навесом: туда пришел Изик и занял место возле гроба, молча усевшись у одного из столбов. Традиционно это место предназначалось для главных плакальщиков, а он, казалось, и не понял того, что нарушает обычай: спокойно сел и улыбнулся всем своей доброй безмятежной улыбкой, которая всегда была на его лице, когда его не тревожил дух.
Гроб вновь вынесли и поставили на помост, а возле головы и в ногах умершей зажгли свечи. Маас Натти, вопреки обычаю, вывесил красно-зелено-черный флаг вместо обычного белого, и церемония бдения, или песнопений началась. Протяжные меланхоличные звуки исполняемых в "долгом размере" песен скорби повисли над горами и долинами как богатый бархатный саван, вытканный голосами страсти. Потом стали рассказывать сказки и истории, в основном о смерти или же о характере и поступках умершей и ее родственников. Были также загадки, игры в слова, истории о даппи, много еды и питья. Айван, как ближайший родственник, сидел возле гроба вместе с Маас Натти. Мирриам и ее бабушка находились неподалеку. С Голубого Залива прибыли Дадус и его отец.
Люди, вдохновленные белым ромом, пением и своими воспоминаниями об умершей, поднимались, задыхаясь от волнения и слез, и сообщали о своих особых отношениях с мисс Аман-дой. Впрочем, несмотря на частые всхлипывания и рыдания, нельзя было сказать, что среди собравшихся царило уныние.
Мисс Аманда была старой женщиной, врагов у нее не было, так что ничего дурного не ожидалось. Описание того, как она приняла смерть, свидетельствовало о ее смирении, а также о том, что она не "умирала тяжело". По общему мнению, все еще чувствовался ее дух и это был дух доброй воли и согласия. Безоблачную улыбку Изика у изножия гроба восприняли как благоприятный знак, ибо всем было известно, что он способен видеть даппи. Джо Бек, слегка уже захмелевший, поднялся и объявил, что на этот раз даже "очень тяжелые вещи" даются легко. Никогда еще, сказал он, животные с такой легкостью и готовностью не шли под его нож. Айван стал соображать, не о том ли визжащем поросенке идет речь, что дважды чуть не вырвался, в потоках крови, струящихся из его перерезанного горла. Он и Мирриам толкнули друг дружку локтями и улыбнулись.
- Айван, Айван, посмотри на Дадуса, - шепнула Мирриам.
- Что?
- Ты разве не видишь, как он напился?
- Ты с ума сошла! Маас Барт убьет его. Дадус стоял у края навеса, и его младший брат Отниэль с опаской на него поглядывал. Дадус едва держался на ногах, он громко хлопал в ладоши, не попадая в ритм песни, которую распевал:
Я хожу-брожу по долинам
Много-много лет,
Но я никогда не устану,
Но...
Крупные блестящие слезы текли по его веснушчатым щекам. Айван с Мирриам отвели его к костру, где жарился, наполняя ночной воздух изумительным ароматом, поросенок. Дадуса стошнило. Он страстно плакал и обнимал Айвана.
- Айван, Айван, вааайооо, лучший мой друг. Добрый мой пассиеро. Прости меня Бог. Прости меня, слышишь? Бедный Айван, что ты будешь делать? Что с тобой станет? - Внезапно Дадус прервал свои стенания, отрыгнул, по лицу его пробежало выражение остолбенелого недоумения, и он немедленно бросился в темноту.
Айван смутился, но уже через миг, когда звуки рвоты из леса достигли его и Мирриам ушей, засмеялся:
- Белый ром его наказывает!
- Чо, Айван, не смейся! Думаешь, ром - приятная вещь? К тому же он прав, сам знаешь.
- По-твоему, правильно так напиваться?
- Не строй из себя дурака. Я имею в виду то, что будет с тобой.
- Со мной? Я уеду в город.
Слова вылетели, прежде чем Айван сумел остановить их. Собственно говоря, он еще не строил никаких планов и не думал о них, но эти слова тяжело повисли между ними в наступившей тишине. В отблесках пламени Айван увидел, как лицо Мирриам отяжелело, а у рта проступили крохотные морщинки. Он понимал, что она думает сейчас о том, что произошло между ними у реки, и мысль о ее возможной беременности впервые пришла ему в голову.
- А как же... - прошептала Мирриам почти непроизвольно, - как же тогда мы?
- Я пришлю за вами - скоро, скоро.
Она посмотрела на него и стала вдруг какой-то незнакомой, со старушечьим лицом.
- Ты ведь знаешь, что я не собираюсь жить в городе, - тихо проговорила она. - Ты должен это знать.
Айван не знал, что и ответить. Мирриам не изменила своей позы и по-прежнему глядела в яму с пылающими углями, но видно было, что она где-то далеко-далеко. Он подумал, что губы ее дрожат. Опять появился Дадус, уже увереннее державшийся на ногах, но с таким выражением на лице, подумал Айван, с каким смотрит щенок, которому грозит наказание. Он обратился к Дадусу ободряюще:
- Что случилось, ман, ты живой? Мирриам встала и ушла, и больше он ее в ту ночь не видел.
Первые слабые лучи солнца пробивались уже над горой Джанкро, и петухи кукарекали друг другу через долину, когда Маас Натти объявил, что похороны состоятся в полдень. Вскоре во дворе остались только самые железные леди, они и занялись костром, на котором сегодня будут готовить еду для пира после похорон.
Солнце стояло прямо над головой, когда люди собрались вновь; среди них было немало крестьян, пришедших на похороны из отдаленных деревень. Сестры мисс Аманды из бэнда Поко-мании надели на себя все свои регалии: ослепительно белые накрахмаленные накидки и остроконечные тюрбаны - эмблемы секты. Маас Натти, великолепный в своем очередном похоронном сюртуке, выглядел очень впечатляюще с красно-зелено-черной поясной лентой с буквами UNIA, вышитыми черными нитками. В любой момент он готов был отдать приказ носильщикам поднимать гроб. Утром он провел изрядное время в разговорах с четырьмя пожилыми людьми, которых Айван раньше здесь не видел, - тремя мужчинами и женщиной, одетыми в черное, которые появились внезапно и неизвестно откуда. Они выглядели уставшими, словно после долгого пути. В их поведении было что-то официальное, почти военное, и Айвана очень заинтересовали духовые инструменты, которые они держали в руках. Маас Натти представил их как "бабушкиных верных соратников", и Айван попытался понять, к какой неизвестной ему части бабушкиной жизни они относятся. Маас Натти так ничего ему толком и не объяснил, кроме как:
- Сам все увидишь, бвай, сам увидишь.
Находясь во главе таинственных древних сил, Маас Натти уже готов был начать церемонию, но тут его прервал необычный звук. С далекой прибрежной дороги доносился гул автомобиля, сворачивающего на булыжную дорогу, которая вела в гору. Маас Натти остановился. Айван почувствовал прилив возбуждения. Это, конечно же, мисс Дэйзи, его мать, из города. Шум мотора приближался, автомобиль ехал по крутой изгибающейся дороге. Все прислушались. Шепот предположений разнесся среди присутствующих.
Так и есть, мотор заглох возле дома мисс Аманды. Айван напряженно всматривался.
Элегантная фигура, одетая в черное, в шляпе с вуалью и в черных перчатках до плеч, двигалась к ним, цокая высокими каблуками и чуть спотыкаясь на каменистой тропке. Она несла в руках пышный венок, который своим убранством, современной композицией и совершенством представлял собой нечто в высшей степени утонченное и необычное для этих гор.
- Это, должно быть, дочка из города?
- Нет, это не Дэйзита.
- Боже, взгляните на эти цветы у миссис! Кто же это?
Опознать женщину было особенно трудно из-за вуали, свисавшей с ее модной шляпы. Айван узнал ее на секунду раньше, чем Маас Барт, выглядящий крайне неуклюже в своем пиджаке, пошел ей навстречу.
- Театр марионеток! - громко проговорила старшая сестра Андерсон, пожав плечами в знак того, что ее ничуть не впечатлила вся эта показуха. - Но, Боже правый, какие все-таки нервы у этой женщины, а?
Мать Андерсон была ближайшей подругой и наперсницей мисс Аманды.
- Дело делом, миссис, и прочь разговоры, - решила одна из сестер. - Мы, бедные сестры, должны повернуться к гробу.
Если мисс Ида и слышала их, то виду не подала. Легко и с достоинством направившись туда, где стоял Айван, она протянула ему венок.
- Айван, бвай, прими мои соболезнования. Когда я узнала о случившемся, я решила, что должна приехать.
- Спасибо вам, мисс Ида, - пробормотал Айван, осторожно отводя взгляд от возможной встречи с глазами Мирриам. Маас Натти нарушил тишину с сознанием собственного авторитета.
- Добро пожаловать, миссис, присоединяйтесь к последнему прощанию с нашей возлюбленной сестрой.
Мисс Ида отвесила ему поклон, затем подошла к гробу, еще раз поклонилась и сказала:
- Покойся с миром, мисс Мартин. Покойся с миром. Займи свое благословенное и заслуженное место в окружении Божьей радости и совершенства.
- Аминь! - грохнул Джо Бек, заслужив строгий взгляд от Матери Андерсон. Мисс Ида сделала реверанс и отступила с набожным выражением на лице. Айвану показалось, что в ее глазах играет слабый озорной огонек.
Под жгучими лучами солнца они двинулись процессией, трижды обнесли гроб вокруг маленького двора, а потом понесли мимо свиного стойла, загона для коз, низкой каменной стены и по тропинке туда, где рядом с могилой ее мужа была вырыта свежая могила. Старые побратимы покойницы исполняли приглушенный ритм на барабане Армии Спасения, а Мать Андерсон и ее сестры по Покомании размеренно напевали траурный похоронный марш:
Усни, усни,
Усни и покойся с миром. Мы крепко любили тебя, Но Иисус полюбит навеки. Прощай... прощай... прощай...
Возле могилы было особенно жарко, даже тень гигантского дерева не помогала. Гроб опустили на землю, и все посмотрели на Маас Натти. Он воздел руки вверх жестом священника, как бы требуя тишины, хотя никаких звуков, кроме сдавленных всхлипываний сестер, не было.
- Всем вам известно, что наша сестра, с которой мы сейчас прощаемся, была особенно дорога моей душе - все это знают.
- Аминь!
- Хвала Господу!
- Прежде чем покинуть нас, она высказала мне два желания. Она попросила устроить ей великие похороны, чтобы таким образом восхвалить Бога и выказать свою любовь и уважение ко всем, кто придет с ней проститься.
Он с одобрением оглядел всех присутствующих.
- Аминь! Да славится Его святое имя.
- Она сказала, что хочет быть похороненной в духе. Все вы видите, что так оно и есть. Каждый из вас тому свидетель.
- Аллилуйя!
- Но после Бога и близких ей людей, самыми дорогими для нее были прозрения и вдохновение достопочтенного Маркуса Мосайя Гарви, Вождя и Освободителя Людей.
Маас Натти отчеканил каждое слово имени так, словно это был призыв. При слове "Гарви" четверо пожилых людей чуть выдвинулись вперед, и женщина горячо прошептала:
- Аллилуйя!
- Большинство из вас слишком молоды, чтобы знать это, - продолжал Маас Натти, - но женщина, которую мы хороним, была одной из самых первых и непоколебимых членов Между народной Негритянской Ассоциации Улучшения.
Вновь одобрительный шорох среди четырех старейшин.
- Мисс Аманда, упокой Господь ее душу, твое желание быть похороненной как солдат Бога и Гарви исполнено.
Маас Натти протянул руку, пожилая женщина вышла вперед и подала ему кусок ткани, чуть меньше той, что висела над гробом во время бдения. На нем были вышиты яркие золотые буквы "АМАНДА МАРТИН 1880-1950", а под ними маленькими буквами - "Восстань, могучая раса". Маас Натти с гордостью выставил ткань на обозрение, чтобы все могли увидеть. Когда люди читали надпись, из толпы раздавались одобрительные возгласы. Старик благоговейно положил ткань на гроб, пробормотав что-то, чего никто не расслышал. Потом выпрямился, взглянул на собравшихся и дрожащим от переполнявших его чувств и героического пыла голосом, продекламировал:
Эфиопия - страна отцов наших, Там, где Боги любят бывать, И как шторм в ночи вдруг раздастся, Наши армии погонят их вспять. В битвах с нами пребудет победа, И мечи наши сталью сверкнут. Нас ведет красно-черно-зеленый, И победа прекрасна, мой друг.
В этот момент четыре хрупких останка разбитой армии возвысили свои хрупкие, как тростник, голоса в страстном молебне, обращенном к мертвому вождю, к рассеянному движению, к отсроченной, но не забытой мечте:
Вперед, вперед к победе, Африки мощь, восстань! Красно-черно-зеленый - взвейся! Победа за нами, вперед!
Слабые древние голоса усиливались в последней строке в утверждении силы и в тоске по великолепию. После положенной паузы мужчины подняли свои инструменты, и медь заблестела под лучами солнца, как тусклое золото. Они стояли словно верные телохранители мисс Аман-ды, дрожащей правой рукой поднося медь к беззубым ртам, а левой держась за сердце. По причине, которой Айван так до конца и не понял, он почувствовал, что по его щекам текут горячие слезы. Пожилая женщина заиграла ровный приглушенный бит в стиле "милитари". Тромбон пропустил бит и начал с тяжелого хрипа с присвистом, почти как настоящий трубный глас, но тут же исправился, и медные звуки гимна задрожали в воздухе, поначалу нестройно и осторожно, но постепенно набирая силу и наполняя долину надтреснутым великолепием, которое не могло не впечатлить. Когда смолк последний звук, гроб с телом мисс Аманды опустили в могилу.
Впоследствии все из присутствующих, даже сестры из бэнда Покомании Матери Андерсон, которые вполне законно сожалели, что их роль была несколько преуменьшена, согласились, что все было правильно. Маас Натти ходил повсюду с праведным выражением на лице, как человек, знающий свои обязанности и точно их исполняющий.
Полдень прошел за едой и питьем. Ночью состоялось молчаливое бдение, на котором присутствовали только близкие друзья и соседи и, конечно же, бэнд Матери Андерсон, неукротимый в своем следовании традициям и в благочестии, в своем почитании умершей. И хотя Маас Натти готов был поклясться, что бдения проходят "сообразно древним обычаям", это было не совсем так. Никто не посмел расстраивать старика и сказать ему это в лицо, но нашлись стa-рые люди, не уступавшие Маасу Натти в знании обычаев, которые начали перешептываться, что в данном случае были допущены некоторые отступления.
Вопрос состоял в следующем: всем было известно, что после смерти дух мертвой девять дней пребывает в могиле и по ночам бродит вокруг своих родных мест. Следовательно, необходимо постоянно поддерживать определенную активность, такую как бдение и песнопения, в каждую из девяти ночей, в которые дух бродит по окрестностям. Но девятая ночь имеет еще большее значение, чем первая ночь после похорон. В эту ночь, когда дух окончательно оставляет мир, забирая с собой то последнее, что связывает его с жизнью, от заката до заката должно происходить грандиозное пиршество. Оно включает в себя бдение, песнопения, похоронный пир, а также древний мистический танец кумина, во время которого духи предков овладевают живыми и говорят через них, чтобы последние желания и тревоги ушедшей были услышаны. В этом случае присутствие всех, кто знал мертвую или так или иначе был причастен к ее земной жизни, было обязательным; в противном случае духи могли оскорбиться и разгневаться.
Известны случаи, когда оскорбленные духи прерывали церемонию, сеяли раздор среди ее участников, который выливался в ссоры и драки, и даже сами бросали в них камни и все, что попалось под руку. Вот почему Айван с такой поспешностью бежал в Голубой Залив отправить своей матери телеграмму на последний известный ему адрес.
Как раз об этих днях, прошедших между похоронами и Девятой Ночью, и спорили старики, но вполголоса и только между собой. Но даже если и можно было упрекнуть Маас Натти в том, что он упустил из виду этот период, в остальном он превзошел самого себя. После похоронного пира, когда еда была съедена, а ее остатки розданы соседям, Маас Натти, не спавший с той минуты, как Айван постучал к нему, отправился домой немного вздремнуть. Вернувшись, он тут же посоветовался с Джо Беком и остальными о подготовке к Девятой Ночи. Затем оседлал жеребца и ускакал куда-то на целый день и половину ночи. На этот раз никто не знал, что подвигло его на путешествие и куда он ездил.
Это и был тот пробел, о котором спорили приверженцы строгой традиции. Большинство, впрочем, говорило, что это вполне допустимо, поскольку Мать Андерсон и ее паства поко-танцов-щиц каждую ночь проводят собрания в своем балм-ярде, и нет такого закона, который бы утверждал, что всю церемонию следовало проводить во дворе умершего, и кто мог представить себе, что дух мисс Аманды не был тем центром, вокруг которого проходили эти собрания? Поскольку бдение и похороны были невероятно щедры на угощение и красочны как зрелище, разговоры велись в основном вокруг них, а кроме того, люди говорили о "всех этих делах с Гарви". Таким образом, если и не буква, то дух традиции оказался на высоте.
Маас Натти с виду казался беззаботным. Конечно, все это потому, что он не слышал споров; хотя, возможно, как раз наоборот: все слышал, но знал, что главное еще впереди. Зрелищный эффект похорон трудно было превзойти, но он, Натаниэль, был к этому готов.
Подготовка к Девятой Ночи шла еще более интенсивно, чем к похоронам и бдению. Несмотря на отдельные подношения соседей - даже мисс Ила прислала мешок риса - только щедрость Маас Натти, побудившая его вскопать свои ямсовые поля, нарубить бананоь и открыть погреба, предотвратила полное исчезновение запасов того, что мисс Аманда скопила за долгие годы своих трудов на маленьком участке. Когда приготовления были окончены, с ее земли уже нечего было собирать, а в ее загоне почти не осталось животных, не считая, конечно, потомства тех, которых она подарила Айвану, когда он был еще мальчиком. Крестьяне говорили, что такая, граничащая с безрассудством, щедрость была возможной лишь потому, что у нее не осталось родственников, которые ходили бы и зорким глазом подсчитывали наследство. Конечно, это не осталось незамеченным, и пошли слухи, будто бы мисс Аманда с умыслом дала свои указания, дескать, пускай после нее ничего не останется, словно она была последней в своем роду.
Если Маас Натти и слышал эти пересуды, то не подавал виду, с головой погрузившись в суету приготовлений. Все это позволяло думать о том, что последнее творение старика будет еще более великим событием. Но, как говорят: "Одно дело услышать, и другое дело увидеть".
Люди начали собираться к полудню, как только покончили с домашними делами, которые невозможно было отложить. Костры горели, свинья жарилась на вертеле, друзья приветствовали друг друга - и вся атмосфера казалась спокойной, почти праздничной, словно на местной ярмарке. Воздух переполняли предчувствия и ожидания - отнюдь не мрачные или похоронные - в основном благодаря возросшей славе Маас Натти как устроителя церемоний. Почти каждый - даже "посвященные" сестры из бэнда Покома-нии - прикладывались к четвертной плетеной бутыли белого рома, как пояснила Мать Андерсон: "Набраться духа, чтобы вызвать духов". Старики, прежде чем сделать первый глоток и "испробовать силу", выплескивали немного рома на землю "вспомнить отошедшую", бормоча при этом напевными голосами какие-то имена.
Солнце клонилось к закату, и исчезновение Маас Натти перестало быть тайной, когда четверо мужчин прошагали во двор. Они несли с собой барабаны, их головы были плотно обернуты белыми повязками. Их вожаком был приземистый парень: "стреляющие" глаза его бегали во все стороны, и вел он себя очень важно, создавая вокруг себя атмосферу таинственности. Он нес большой, тщательно сработанный барабан по имени Акете, прадедушку всех барабанов. Когда он поднялся, оглядываясь по сторонам, шепоток пробежал среди собравшихся, и его жуткое имя Бамчиколачи, Бамчиколачи вселило в детей чувство страха и заставило их широко раскрыть глаза. Они тихо уставились на этого "человека власти", который вызывал своим барабаном духов и видел, как они появляются из воздуха. Барабан был в высоту около четырех футов и своей отделкой далеко оставлял позади "женские" барабаны, приходившиеся ему потомками. Четверых мужчин встретили с уважением и принялись с любопытством разглядывать, как они распаковывают свои инструменты. Айван был очарован их вожаком, человеком с таким звучным, высокопарным и таинственным именем, что люди произносили его не иначе как шепотом. Само имя Бамчиколачи звучало властно.
Бамчиколачи вежливо отказался от еды, заявив, что находится здесь по заданию и обязан соблюдать чистоту. Он лишь взял большую порцию рома, налитую в тыквину, декорированную перьями и резным орнаментом, и осушил ее одним глотком, предварительно плеснув немного на голову Акеме, чтобы "напоить его". Потом спокойно сел, положил руки на кожу барабана, и его зоркие глаза заблестели в свете костра. Заняв позицию, он оставался неподвижным, пока его помощники занимались самыми разнообразными приготовлениями. Один из них начертил большой "священный" круг на месте, отведенном людям под навесом. Другие полукругом расставили младшие барабаны возле своего вожака. Белые и голубые ленты - символические цвета бэнда - были привязаны к столбам и шестам. Затем помощники расселись напротив Бамчиколачи; они разговаривали между собой и время от времени исполняли короткие зажигательные ритмы, заполняя паузу ожидания. Казалось, им нравилось то, что от каждого барабанного ритма люди приходят в возбуждение. Но ожидание становилось все более тягостным, и самые смелые и непочтительные из селян уже бормотали с явным нетерпением: "Не пойму я, позировать они сюда пришли, что ли? "
Но никто не повышал голос, а самые благоразумные тут же урезонивали подобные выходки. И когда показалось, что внимание публики начало рассеиваться, Бамчиколачи вдруг проскрежетал зубами и мотнул головой, словно ужаленный скорпионом.
- Гм-м, - понимающе пробормотал Джо Бек, - дух в нем сильный, очень сильный.
Затем Бамчиколачи вскочил на ноги и прошелся по кругу, брызгая святой водой и ромом из тыквины и бормоча что-то свирепое на незнакомом языке. После каждого обхода он останавливался, пристально смотрел в направлении одной из сторон света, устремлял туда руку со стиснутым кулаком и кричал какую-то фразу, заканчивающуюся словами "кумина ха". Делая такие обходы, он внимательно всматривался в лица присутствующих, и тот, к кому он прикасался, становился избранником - на этих людей возлагалось бремя "нести" духов во время танца. Айван почувствовал легкое прикосновение к своему лбу и немедленно пришел в смятение. Первой избранницей стала Мать Андерсон, последним - безумец Изик. То, что Бамчиколачи, не знакомый с общиной, выбрал в качестве носителей духов ближайшего родственника, ближайшего друга и духовника умершей, а также человека, известного своим общением с духами, было воспринято как свидетельство силы его прозорливости.
В напряженной, полной ожидания тишине Бамчиколачи возвратился к своему барабану и набрал в рот рома. Он прыснул изо рта прямо в огонь, который тут же вспыхнул бледно-голубыми языками пламени.
- Аго дэ я, - прозвучал зачин.
- Аго дэ, - ответили помощники.
- Аго дэ я.
- Аго дэ.
Глубокий голос барабана покатился по холмам, когда ладони Бамчиколачи застучали по большой голове Акете. Легкие голоса женских барабанов поочередно вступали, резвясь вокруг основного ритма, и началась кумина, танец духов. Если все будет хорошо, звук барабанов должен встретить восход солнца, когда оно рано утром поднимется над горой Джанкро.
Айван почувствовал, что все страхи рассеиваются и его захватывает пульсация барабанного боя. Сердце забилось в одном ритме с барабанами, кровь быстрее побежала по жилам, а его ноги - точнее, все тело - задвигались, самопроизвольно отвечая перекатам ритма без каких-либо осознанных волевых усилий. Он почувствовал, что оказался в священном кругу. Невозможно было противиться гипнотическому ритму, который прокатывался по костям, овладевал сердцем и опустошал мысли. Танцуя, он скандировал слова псалма, не понимая их смысла:
Аго дэ я,
Аго дэ.
Аго дэ я
Аго дэ.
Сначала все танцевали в ровном, почти монотонном ритме нага вокруг очерченного круга. Акете направлял поступь, а женские барабаны ускорялись и замедлялись, выдавая полиритмические вариации основного ритма. Движения танцоров становились все более резкими и раскованными: они разбивали круг и вырывались на середину, захваченные тем или иным побочным ритмом, который овладевал их духом. Разные ритмы служили средством для разных духов, и каждый танцор отвечал по-своему, когда появлялся его ритм и когда соответствующий дух нисходил и касался его.
Голова у Айвана была легкой, словно она расширялась, достигая невероятных размеров, но он не испытывал боли - только восторг перед открывшимися просторами. Его члены, казалось, стали невесомыми, они пребывали в постоянном движении и отвечали нюансам ритма спонтанно, без какой-либо мысли или затраты энергии. Барабаны полностью овладели его телом; казалось, из какого-то неведомого источника поступает энергия, позволяющая ему танцевать и танцевать без конца. Он не уставал, он не чувствовал ничего, кроме великого спокойствия отстранения, словно его сознание далеко-далеко отлетело от него и, опустошив все мысли и развеяв все тревоги, пребывает в состоянии полного покоя. В своем сновидческом состоянии Айван чувствовал, как все танцоры, повинуясь пульсации приливов и отливов музыки, сливались в существо с единым сознанием, управляемым могучей волей потустороннего бытия, В это чувство иногда вклинивалось ощущение неторопливого одинокого полета в далекие неизведанные места, впечатление покоя, безмятежности, сопровождаемое каким-то странным жаром.
Ритм стал нарастать. Нельзя было сказать, что музыканты ускорили темп, и однако же он стал напористее, настойчивее. Бамчиколачи поднялся со стула и принялся приплясывать. Его руки продолжали выбивать ровный ритм, глаза рыскали по темнеющему воздуху, а сам он время от времени что-то утробно бормотал. Отличительной его особенностью как барабанщика было то, что он мог видеть, как в воздухе к нему приближаются духи. Его ноги ходили из стороны в сторону, руки словно загорелись, лицо передергивалось, крики стали резкими - и вдруг напряжение оставило его, и он с глубоким вздохом тяжело, словно в крайнем изнурении, опустился.
- Аииее, повернул он обратно, - сказал он откуда-то из глубины упавшим голосом, отяжелевшим от горечи и разочарования. Акете запнулся и совсем смолк.
Короткая пауза - и женщины, не вступавшие в круг танцующих, издали горестный вздох, сочувствуя Бамчиколачи и выражая свое разочарование, и затянули свою песню:
Душа светлая,
Почему ты забыла о нас?
Ты достигла реки Иордан,
Ты к нам обернулась,
Но почему же,
Душа светлая,
Ты забыла о нас?
В эту неожиданную брешь резво вкатились малые женские барабаны, хаотически нащупывая ведущий бит, но их голоса звучали слишком раз-бросанно, им недоставало силы и авторитета. Танцующие, образовав круг, смотрели в направлении его центра, едва двигая ногами в такт расслабляющего пения: все ждали, когда большой барабан задаст направление ритмам. Айван пришел в себя. Он ощутил поверх своего разгоряченного тела промокшую одежду. Он слышал хриплое дыхание танцующих, видел ярко-красные головные повязки женщин на фоне их блестящей от пота черной кожи. Поток жара, на котором он несся, сошел на нет, и он снова почувствовал члены своего тела. Они были тяжелые.
Опустив голову, вобрав ее в плечи, посреди танцующих сидел Бамчиколачи. Глаз его не было видно, казалось, он спит. Вокруг начались разговоры.
- Чо! - проворчал Маас Натти. - Неужели это все? Бамчиколачи, а?
- Он перестарался, - сказал Джо Бек, - силой тут не возьмешь.
- Силой не возьмешь. Силой здесь не поможешь. Дух должен овладеть барабаном. Барабан духа не вызывает, дух сам входит в барабан.
- Это точно, - Маас Джо вздохнул, - сила тут могучая. Вы узнаете еще того, кого зовут Бамчиколачи, сегодня ночью.
Он раскурил трубку и поудобнее устроился на стуле.
- Чо! - добавил он. - Это разогрев. Он разогревал себя.
Барум. Поу. Жилистая ладонь ударила по барабану. Барум. Поу. Поу. Поу. Звонкий звук устремился в горы и возвратился эхом. Сила звука вновь разожгла возбуждение танцующих. Бамчиколачи заиграл как одержимый. Он гримасничал, скрежетал зубами, его руки становились неразличимым пятном в быстрых воинственных бросках по коже Акете. Голос Акете, казалось, взбесился, и уже не контролируемая поступь ударов Бамчиколачи взбиралась вверх, достигая почти истерической высоты. Танцующие визжали, голосили, улюлюкали, кружились на месте и в отчаянной экзальтации бросались из стороны в сторону. Мать Андерсон, кружась на месте, стала вдруг припадать к земле. В углах ее рта проступила белая пена.
- Да, - соглашалась она с кем-то, - айя, да, да, - после чего завизжала и стала что-то тараторить. Словно огромная белая летучая мышь, кружилась она по кругу, как крыльями, размахивая в свете костра белой накидкой.
- Я говорил вам, говорил! - воскликнул Джо Бек, с трудом удерживая себя на стуле. - Она ушла!
Первые взрывы экстатической речи донеслись от Матери Андерсон, которая неслась по кругу в стремительном порыве, раскачиваясь взад-вперед, пока не упала наконец на руки ближайших зрителей. Какое-то время она лежала без движения. Айван наблюдал за женщиной. Он ощущал движение своего тела, но сами танцующие слились для него в одно неразличимое пятно. Великая сила сотрясла пожилую женщину. Ее грудь отяжелела, дыхание вырывалось изо рта сдавленными глухими порывами. Она "отправилась на тот свет путешествовать в духе", что считается первой ступенью одержимости. Она издавала трубные звуки, громко опустошая легкие и набирая в них воздух с присвистами, которые перекашивали ее тело, словно в приступе эпилепсии. Немного спустя она успокоилась, почти впав в состояние комы, и, когда дух полностью овладел ею, заговорила голосом старика.
- Пастырь Андерсон, - пробормотал Маас Натти, одобрительно кивая.
Пастырь Андерсон приходился Матери Андерсон дедом и умер пятьдесят лет назад. Светило культа Покомании, когда-то он был знаменитым лекарем и прорицателем, и его голос в подобных церемониях нередко звучал первым, а то и вообще единственным. Иногда он приносил людям вести от их пропавших родственников, иногда предсказывал бедствия. Иногда бубнил что-то, как пьяный, так что понять его было невозможно. Сейчас он говорил об урагане с моря, который приближается, хотя тому нет явных свидетельств: он разрушит несколько домов, но все люди останутся живы. Рыбакам был дан совет на ближайшие месяцы, выходя в море, внимательно приглядываться к луне, особенно когда она на ущербе. "Да, - проговорил он, - мисс Аманда уже здесь и всем довольна. Всем, кроме одного... " Его голос стал затихать, и тогда заголосил и отправился к духам другой танцор. Мать Андерсон лежала без движения. Ее привели в чувство, дали понюхать пахучей соли. Она чихнула, села, выпила немного воды, прошла, поддерживаемая своими сестрами, к сидящим и уселась на свое место.
Айван не прекращал танца, хотя с удивлением обнаружил, что его интерес стал совсем отстраненным. Когда к духам отправилась вторая женщина, он почувствовал вдруг озноб: от обильного пота ему стало холодно. Его одолевала тревога, он прекратил танец и пошел искать
Маас Натти, чтобы побыть рядом с ним. Переживание благости бытия и уютного внутреннего тепла куда-то исчезло, и внезапно его обуял страх.
- Постой, постой, ты, кажется, тоже стал танцором поко, - стал поддразнивать его старик. - Я уже ждал, что и в тебя вселится дух.
Заметив, что мальчик дрожит, он укутал его своим черным плащом и налил немного рома. Алкоголь так и загорелся у мальчика в животе, озноб прошел, но чувство тревоги по-прежнему не оставляло. Женщина, путешествующая в духе, замерла, однако ничего не сказала. Она просто стояла без движения с перекошенным в застывшей улыбке лицом.
- Смотри на Изика, - в предвкушении прошептал Маас Джо.
Безумец вошел в круг. Он не танцевал, не бился в экстазе и вообще ничего не делал, а просто медленно прошел в центр круга, но все смотрели на него. Проходя мимо путешествующей женщины, Изик торжественно поклонился ей, и было в его походке что-то комичное и очень знакомое. Что именно Айван определить не мог. Рот Изика был открыт, но он не улыбался. Его лицо было искажено, в мерцающем свете было видно, что оно враз постарело: глубокие морщины прорезали кожу вокруг глаз и рта.
- Господи Боже мой - да ведь это мисс Аманда, - хрипло прошептал Джо Бек.
И впрямь это был голос его бабушки - Айван ни с кем не мог его спутать. Поначалу это был дружелюбный, немного официальный голос, каким она говорила, приветствуя знакомых на общинных торжествах. Она сердечно обращалась ко всем по именам, ободряя и благодаря присутствующих и более других Маас Натти, который после ее слов заплакал навзрыд. Она сожалела о тех, кто отсутствует, особенно о своей единственной дочери Дэйзи. Она хотела бы, сказала она, подарить Мирриам свои золотые сережки, но сейчас они уже в могиле. Не сможет ли, Маас Натти?.. Да, ответил он, я смогу это сделать. Матери Андерсон она обещала нескольких куриц, остались ли они еще? Пусть Маас Натти поблагодарит мисс Иду за рис, но, если он уже израсходован, следует с извинениями отдать ей другой мешок.
Безумец замолчал, он обходил круг и пожимал руки, двигаясь с той статью и грацией, которую пожилая женщина никогда не теряла. Затем его голос изменился. Он стал скрипучим, в нем зазвучал металл - этот мрачный раздраженный голос Айван прекрасно знал.
- Айван, внук мой! Где он? Ушел уже? Ушел?
- Нет, нет, - ответили люди, - он здесь, как же вы его не видите?
Айван неохотно приблизился к краю круга. Он чувствовал, как набухает его голова и слабеют колени.
- Вот он здесь, рядом со мной, - громко выкрикнул Маас Натти.
Айвану захотелось бежать, и, несмотря на руку, которую Маас Натти успокаивающе положил ему на плечо, он так бы и сделал, если бы безумец приблизился к нему еще на один шаг. Но Изик просто уставился на него невидящим взглядом и заплакал, ударяя себя в лоб ладонью - жест, свойственный женщинам в момент отчаяния.
- Ааиее! Дитятя мой, дитятя! Дитятя мой. Огонь и пальба! Пальба и кровь! Кровь и пальба!
Войооо, войооо. - Безумец рвал на себе одежды и плакал.
Вскоре его голос снова стал холодным, без всяких эмоций:
- Вот идет сновидец... возьмем и убьем его... и тогда мы увидим... что станется со снами его. Да, увидим, что с ними станется... Вот они, мужи молодые, мечтатели мечты и сновидцы снов своих... Ибо где нет снов, там люди погибают...
Айван почувствовал, что старик рядом с ним словно окоченел. Мальчик слышал, как тот перестал дышать и издал что-то вроде стона. Худая рука Маас Натти еще крепче сжала его плечо.
- Говори понятнее, прошу тебя. Говори понятнее, - умолял старик.
Но Изик больше ничего не сказал. Он застыл в позе глубокой скорби, раскачивая головой и громко рыдая. Послышался шепот сочувствия, хотя причина несчастья духа была не совсем ясна.
- Бедняга!
- Господи, за что такие наказания?
- Оие, миссис, вот оно горе горькое - всем напоказ.
Барабаны звучали теперь как отдаленный аккомпанемент. Изик горько плакал, и люди сочувственно перешептывались. Немного спустя его поведение резко изменилось. Он выпрямился; морщины на лице исчезли. Он принялся залихватски танцевать и резвиться в идиотской пляске, полной гротескных жестов и бессмысленных поз, смеяться, хихикать и время от времени похлопывать себя по голове. Пожилая женщина снова затряслась в конвульсиях и без чувств рухнула на землю. В этот момент Изик прервал танец и своей обычной походкой с безмятежной улыбкой на лице вышел из круга. Ни на кого не глядя, хотя все глаза были устремлены на него, он подошел к костру и взял порцию жареного козьего мяса и рис мисс Иды. Рис считался особым деликатесом, поскольку не рос в горах, и безумец отказался от бананов и ямса. Он казался единственным среди собравшихся, кого события этой ночи никак не затронули.
Снова забили барабаны, на этот раз довольно небрежно. Когда стало ясно, что никто больше танцевать не будет и ни один дух больше не приблизится, Бамчиколачи прекратил игру. Он взял свой барабан, поклонился Маас Натти и ушел в темноту. Его помощники остались: они угощались и рассказывали истории о чудесах, которые - чему они свидетели - происходили в тени мистического барабана их вожака.
Предполагалось, что главное празднование - песнопения, загадки, соревнования во "вранье Девятого Дня" и угощения - продлится до восхода солнца, но явление даппи покойницы окутало происходящее мрачной пеленой. Все только и говорили об этом загадочном прорицании несчастья и о его возможном смысле. Айван догадывался, что только о нем сейчас и говорят. Даже Маас Натти изрядно поник и выглядел погруженным в дурные мысли. Положение можно было бы еще спасти, поскольку оставалось немало народу и изрядно еды и питья, благодаря чему праздничный дух начал подниматься, как вдруг жеребец громко заржал, сорвался с привязи и, фыркая, поскакал галопом по маленькому двору. Он свалил котел, стоявший над огнем и сломал несколько шестов, поддерживающих навес, после чего перемахнул через низкую каменную ограду и, цокая подкованными копытами, ускакал по дороге.
- Не волнуйтесь, - сказал Маас Натти мужчинам, собиравшимся пуститься за ним в погоню. - Ему некуда больше идти, только на свой двор.
Так оно и случилось, но необычное поведение жеребца в столь позднее время было воспринято как дурное предзнаменование, и люди вспомнили о своих неотложных домашних делах. За одиночками вскоре потянулась вся толпа. Взошедшее солнце осветило картину пустоты и разорения. Костер прогорел и погас, трава была вытоптана, кусты помяты, и только двое пьяниц лежали без движения под покосившимся навесом, когда старик и мальчик отправились домой спать.

Книга вторая. ДРУГОЙ РОД ПРИХОДИТ

Род проходит
и род приходит,
а земля пребывает во веки.
Екклеззиаст

Глава 4 ГОРОДСКОЙ ПАРЕНЬ

Вот идет сновидец...
Они пришли в городок еще до рассвета, когда прохладный туман с моря бродил среди темных деревьев, смягчая их очертания и делая листву сырой и блестящей. Айван, Дадус и его младший брат Отниэль шли по пустым улицам мимо молчаливых двухэтажных деревянных домов и старой краснокирпичной площади Испании, направляясь к маленькой пьяцца напротив китайского магазинчика, где была автобусная остановка. Братья пошли с Айваном не просто с ним попрощаться, но и помочь ему донести три тяжелых коробки "сувениров", которыми вместе с добрыми советами и наставлениями одаривали каждого, уезжающего из деревни в город.
- Передай это мисс Дэйзи, Айван. Тут немного груш и связка бананов. Скажи: Маас Джо Бек шлет ей их с уважением.
Городок еще спал, когда они пришли на площадь, и только рокот далекого морского прибоя нарушал тишину. Они оказались не первыми. На заасфальтированной пьяцца, прислонившись спиной к стене, уже сидели две заспанные рыночные торговки в окружении корзин и коробок с провизией, предназначенной для рынка. Поначалу они вообще показались им двумя кучами тряпья между корзинами. Мальчики, вполголоса разговаривая, ждали, когда солнце встанет над горами, окрасив мир в нежно-розовый цвет, и вскоре пьяцца стала наполняться путешественниками. В основном это были женщины, сестринство торговок, вечные продавщицы корней и трав, в шерстяных головных повязках, тяжелых мужских ботинках и широких соломенных шляпах. Мастерицы крайне изощренной и по-своему таинственной системы ценообразования, они с незапамятных времен осуществляли живую связь маленьких ферм с голодным городом, стимулируя таким образом крестьянскую экономику, от которой зависело благосостояние всей страны с ее ежедневными продовольственными запросами. Некоторые женщины приходили поодиночке, грациозно шагая с гигантской корзиной на голове. Другие шли в сопровождении мужей и детей, каждый из которых нес корзину или связку сообразно своему собственному росту. Вскоре пьяцца наполнилась корзинами с ямсом и бананами, коробками с разноцветными фруктами - манго, мандаринами, кокосами, яблоками, связками красного перца, вязанками сахарного тростника, курами, аккуратно запакованными, с головами засунутыми под крыло, и даже с поросятами, нервно повизгивающими в коробках.
Возбуждение Айвана усилилось, когда выяснилось, что автобус опаздывает. Он старался не вертеть головой, чтобы его беспокойство осталось незамеченным для столпившихся вокруг него и привыкших ко всему путешественников. В своей новой одежде и узкополой соломенной шляпе, которой он надеялся придать себе вид городской утонченности, он изо всех сил старался, чтобы нервозность его не выдала. Как много людей! Неужели все они влезут в автобус? Как они там уместятся? В одном он был уверен: ему-то места должно хватить. Он передвинул коробки поближе к дороге, тем самым обратив на себя внимание и начав общее движение.
- Автобус едет?
- Я не вижу.
- А что делает этот мальчик-большая-голова? - раздраженным голосом потребовала ответа толстуха. - Думает, наверное, что заплатит за билет больше, чем мы?
Айван притворился, будто любуется видом на горизонт, и не слышит ее обращения.
- Послушай, я с тобой разговариваю. Хоть ты и в шляпе, но с виду - ребенок бедных родителей. Почему ты решил, что должен быть первым, а?
Упоминание о шляпе вызвало несколько смешков, поскольку бедность и, как ее следствие, плохо сидящая одежда местных парней, всегда были традиционным поводом для непочтительных шуток. Щеки Айвана запылали.
- Чо! Оставь в покое парнишку, Матильда. Что ты такая сварливая? Утро светлое, а ты уже вредная?
- Ох, как ты любишь каас-каас такой, а? - присоединился еще один голос. Последовал общий ропот, признававший за Матильдой дурной характер.
- Нет, подождите-ка... - протянула Матильда с натянутым спокойствием. - Подождите. Меня вы выбираете в жертву, а? Говорите я неприятная, да? Но Бог мой, - воззвала она к Провидению, - вы видели, что я мучаюсь тут с раннего утра? И не вздумайте оставить меня здесь одну. Вы слышите меня?
Ее тон был одновременно и угрожающим и умоляющим, словно она упрашивала не оставлять ее одну не только окружающих людей, но и все мироздание. Разговор был прерван появившимся автобусом.
Это событие оказалось чуть более драматичным, чем разговор. Задолго до появления автобуса далекий рев мотора нарушил идиллию сельского пейзажа, но вот водитель со скрежетом переключил скорость и на ревущем газу, с изысканным расчетом вывернул из-за угла под оглушительный аккомпанемент выхлопной трубы. Автобус, дряхлое красно-зеленое чудовище неопределенной марки, с грохотом приближался в густых клубах черного дыма, подрагивая на скрипучих рессорах, и наконец вырулил к остановке. На его боку виднелись витиеватые золотые буквы: ПЫЛКАЯ МОЛИТВА - БОГ - МОЙ АВТОПИЛОТ, утверждение, которое вряд ли бы стал оспаривать тот, кто хотя бы раз наблюдал движение этого автобуса по крутым горным дорогам.
- Ааиее! Водила! Водила, ман, черт тебя подери!
Возгласы восхищения послышались от группы зевак, слонявшихся возле ромовой лавки. Люди на остановке засуетились, расчищая себе дорогу к двери, в то время как "автопилот", сухощавый и напряженный индус величественно восседал за рулем и как будто наслаждался раболепием беспомощной толпы, штурмующей двери. Айван уставился на него: так это и есть легендарный "Кули Ман" или "Кули Даппи", получивший свое прозвище потому, что никто не сомневался, что только сверхъестественные силы помогали ему выйти живым и невредимым из множества аварий, в отличие от тех многих пассажиров, которые оказались не такими счастливыми. Он единственный среди водителей, регулярно обгонял утренний поезд в город, хотя это и случалось в те времена, когда он сам и его ПЫЛКАЯ МОЛИТВА были помоложе и по-целее. Айван увидел, что автобус уже полон. Багажные полки наверху были до отказа заставлены корзинами и коробками.
- Открывай двери, водитель! - повелительно крикнул какой-то мужчина.
- Что делает, а? Сидит там как кум королю - вы только посмотрите на него!
- Открывай, к черту, дверь!
Кули Ман оставил этот ропот возмущения без малейшего внимания и презрительно выдохнул через окно дым сигареты. Потом с медлительной аккуратностью стянул перчатки, снял темные очки, под которыми обнаружились глаза в кровавых прожилках, и бросил в толпу хмурый взгляд. Какое-то время бесстрастно оглядывал собравшихся, наконец крикнул:
- Отойдите назад! Хотите дверь сломать, да? Все назад, кому говорят?
Но толпа вызывающе сплотилась у двери, изо всех сил напирая.
- А я говорю, открывай эту чертову дверь! - крикнул мужчина, сопровождая свое восклицание ударом по металлическому корпусу автобуса.
- Давно не двигались, да? - усмехнулся водитель и завел мотор, обдав толпу облаком едкого черного дыма.
Люди попятились назад, кашляя от дыма, а помощник водителя, дородный увалень по прозвищу Уже-Пьян, работавший в автобусе кассиром-контролером, погрузчиком и, в случае необходимости вышибалой, взял ситуацию в свои руки.
- Вы должны иметь манеры! Входите в порядке очереди! - закричал он. Протирая слезящиеся глаза и недовольно бормоча, люди принялись покупать билеты. Айван оказался в числе первых, он забрался и затащил с собой коробку с одеждой и изрядной суммой денег, которую вручил ему Маас Натти. Айван уже слышал истории о коварных городских ворах и потому был начеку. Свободных мест в салоне не было, поэтому он уселся на свою коробку в проходе сразу за кабиной водителя. Пассажиры в салоне спорили по поводу ссоры между водителем и толпой на остановке.
- Да этот водитель, он просто сумасшедший! - открыто высказалась женщина. - Как он с людьми-то обращается?
- Прав водитель, - утверждал другой мужчина. - Все должны иметь манеры. Будь я наего месте, я бы всех на улице оставил.
- Ты хоть понимаешь, что говоришь? Из-за таких, как ты, черных людей и не любят.
- Все что я хочу сказать, - педантично сообщил мужчина, - это то, что все должны иметь манеры. Когда я был в Лондоне, люди там всегда выстраивались в очередь на остановке, потому что у англичанина есть манеры.
- Посмотрите на него только, а? - усмехнулась женщина. - Любитель хороших манер нашелся. Нравится тебе англичанин, да? А у самого на уме небось одна злоба и коварство. О манерах тут говорит, а у самого рот до ушей и клыки, как у хряка.
Эта реплика была встречена взрывом смеха, подтвердившего жестокую точность описания. Любитель англичан и хороших манер сделал гримасу в неудавшейся попытке как-то прикрыть
губами далеко выступающие верхние зубы и замолчал. Больше всего его обидел громкий смех водителя, действия которого он только что защищал. Последний вскоре выбрался из кабины и величаво прошествовал в сторону магазинчика, пропуская мимо ушей язвительные реплики на свой счет о той противоестественной сексуальной практике, в результате которой он якобы появился на свет.
Взимание платы с пассажиров оказалось делом долгим и оживленным, поскольку учитывалась не только дальность их следования, но и размер, и количество багажа, его содержимое - овощи это или животные, - а кроме того, понравился ли помощнику водителя "стиль" того или иного пассажира.
- Выходит, ты берешь с меня вдвойне - как за молодую девушку, так и за меня? - сказала толстая женщина, которой не понравился Айван.
- У кого батти жирная, тот платит вдвойне. Тебе ведь на одно сиденье не уместиться, - заявил помощник, ухмыльнувшись.
- Иди и полюбуйся на свою мамину батти жирную, - сплюнула женщина, грозно упершись руками в бока. - Ты, дрянь этакая, на чью батти рот раззявил?
И перекатывая массивными ягодицами, оказавшимися в центре общественного внимания, она прошествовала в салон. Две следующие женщины поднялись в автобус без эксцессов, но у третьей отыскался повод для обиды.
- Как это может быть - два доллара до Мэй Пэн, а до Кингстона всего три? Ворюги чертовы!
Новые страсти закипели вокруг небрежного обращения с багажом со стороны Уже-Пьяного.
- Сэр! Там лежит ямс, ты ведь его помнешь! Что же это такое, сэр, у вас с головой, что ли, не все в порядке?
- Я очень вас прошу не подавить мои манго, сэр! - сказала женщина.
Помощник водителя осклабился и сладким певучим голосом проговорил:
- Ничего, ничего, не яйца везешь, любовь моя, - и швырнул коробку с полнейшим пренебрежением к ее содержимому.
- Грубая черная скотина! - отозвалась женщина, поднимаясь в автобус.
К великой радости Айвана посадка в автобус была наконец закончена. Чудом казалось то, что все до единого пассажиры, коробки, корзины, связки, куры и поросята оказались в автобусе, зловеще осевшем на рессорах. Несмотря на открытую дверь и ветерок с моря, в доверху заставленном пространстве салона было душно. Водитель все еще не вернулся, помощник тоже исчез, вероятно, отправился его искать. Пассажиры постепенно начали терять чувство юмора и терпение. Их жалобы становились все громче и все раздраженнее: "Куда же этот Кули Ман запропастился? " Беспокойство нарастало: "Боюсь, как бы я сегодня не вышел из себя! " Чья-то рука возникла из-за спины Айвана и, протянувшись к рулю, нажала на сигнал, прогудевший с нервической настойчивостью.
Водитель появился из дверей магазинчика, вытирая рот и щурясь от солнца. Он неторопливо прошествовал к двери, прочистил горло, сплюнул, вытер подбородок, воткнул сигарету в угол рта и только после этого залез в кабину. С намеренной медлительностью он натянул перчатки, тщательно протер и надел очки, поправил зеркало заднего вида, наконец обернулся и стал разглядывать пассажиров, что продолжалось довольно долго. Потом снова сплюнул через окно и закрыл дверь.
- Мне показалось, будто вы все куда-то спешите, да? - Он громко рассмеялся и, добавив:
- Нечего на меня пялиться! - с особым шиком завел мотор.
- Водила, черт тебя побери! - донеслось с задних рядов.
Несмотря на очевидные оплошности водителя, а их было немало, в том числе вопиющих, держался он великолепно, и к тому же стиль всегда есть стиль. Сейчас он восседал на краю сиденья, чуть склонив голову набок и правой ногой нажимая на газ. Его правая рука беззаботно покоилась на ручке переключения скоростей, в то время как черный дым из выхлопной трубы повалил на площадь. Казалось, на мгновение он прислушался, затем одним быстрым движением, одновременно работая исеми руками и ногами, сбросил газ, выжал сцепление, переключил на первую передачу, отжал сцепление и снова нажал на газ. Автобус тронулся; будь он не так перегружен, он, возможно, подпрыгнул бы, но благодаря своей тяжести плавно вырулил на прямую.
Со своего места Айван мог наблюдать за действиями водителя, не упуская и проносящийся мимо ландшафт. Особое внимание он все-таки сосредоточил на водителе, потому что в числе первоочередных его планов, когда он станет знаменитым артистом, станет покупка какого-нибудь транспортного средства, скорее всего сияющего обтекаемого американского автомобиля, хотя для начала подойдет и мотоцикл - в конце концов, на вещи надо смотреть трезво.
На мастерство Кули Даппи стоило посмотреть, тут было чему поучиться. Они ехали по умеренно извилистой части дороги. На скорость автобуса было ограничение - сорок пять миль в час. Учитывая перегруженность, состояние машины, водителя и дороги, это казалось максимумом, на который способна машина. Но, как выяснилось, на частых спусках это для нее вовсе не предел. Подход Кули Мана к трудным участкам дороги был столь же простым, сколь и действенным. Он мчался навстречу узким поворотам, сигналя изо всех сил, чтобы предостеречь животное, человека или машину, которые могли подниматься вверх по склону. Он полагал это достаточным предупреждением, после чего вписывал тяжелую машину в поворот, используя каждый дюйм узкой дороги. Охи и ахи самых нервных пассажиров его разве что подхлестывали. Водителя вполне можно было использовать в качестве пособия для изучения движений человека. Он не столько сидел на сиденье, сколько, удерживаясь на самом его краю, всем телом напирал на рычаги. Левая рука лежала на руле, правая управлялась со всеми рычагами и сигналом, за исключением тех случаев, когда, чтобы справиться с поворотом, ему требовались обе руки; изо рта водителя торчала неизменная сигарета, а ноги танцевали между тормозом, сцеплением и газом, в то время как автобус на всей скорости мчался вверх и вниз по извилистой и узкой дороге. Даже наблюдать за ним было нелегким испытанием.
Пейзаж за окном превратился в зеленое пятно - Айван никогда еще в жизни не ездил так быстро. Когда телеграфные столбы проносились мимо, словно строй солдат, а перегруженный автобус швыряло из стороны в сторону под вздохи и причитания пассажиров, он ощущал ту же волнующую смесь небывалого оживления и страха, что и в тот день, когда прыгнул с моста в темную реку.
Наконец они выехали на большую равнину, где дорога стала довольно плоской и прямой, движения водителя стали спокойнее, и автобус поехал ровно и почти монотонно. Пассажиры наконец-то расслабились.
Возбуждение Айвана прошло, и он чуть откинулся на своей коробке. Усталость накрыла его, как это бывает перед сном. Как много всего случилось и как быстро! Подобно пейзажу за окном, события и впечатления проносились в его голове, в беспорядке сменяя друг друга. Постепенно его сознание стало успокаиваться, и вскоре кипевшие вокруг него разговоры в салоне превратились в отдаленный шум.
Спустя два дня после событий Девятой Ночи, маленький двор выглядел опустевшим, даже вымершим. Животных - тех из них, которых не коснулось традиционное хлебосольство хозяев - перегнали в загон Маас Натти. За каменной стеной, возле хлебного дерева, свежий могильный холмик, подобно шраму на лице гор, отмечал последнее место упокоения мисс Аманды. Айван уже упаковывал последнюю коробку, когда услышал с дороги цоканье копыт. Он прислушался; оно не было похоже на настойчивое стакатто галопа, скорее на величавую поступь, что-то среднее между выездкой перед бегами и прогулочным шагом. Он встретил старика у ворот - маленького, почти крошечного, на крупном жеребце. Маас Натти приветствовал его сухо, без лишних слов.
- Значит, ты едешь к матери. - Это был не вопрос, а утверждение, и Айван кивком головы выразил согласие. - Очень жаль, что ее не было на похоронах, - но ничего не поделаешь... - Нота глубокого разочарования прозвучала в словах старика, словно чье-то отсутствие на похоронах причинило боль ему лично. - После того как найдешь ее - ты не собираешься возвращаться? - Несмотря на вопросительную интонацию, это тоже был не вопрос. Айван кивнул. Старик глубоко вздохнул и медленно, с чувством нелегкого смирения, слез с лошади.
- Ну что ж, этого я и ожидал. Пойдем-ка прогуляемся, бвай.
Айван ничуть не удивился, когда после бесцельных на первый взгляд блужданий они оказались возле могил. Старик склонил голову, и губы его задвигались; он заговорил громко, не глядя на Айвана, словно бы рассуждал вслух о чем-то или обращался к духам тех, кто лежал в земле.
- Люди говорят, - начал он задумчиво, - муха, не послушав совета, летит в рот к мертвецу и попадает в могилу. Слушай меня, и слушай старого дурня хорошенько. Я побывал в своей жизни почти везде и делал почти все. Я не жалею, что уехал отсюда, когда был чуть старше тебя, и не жалею, что вернулся сюда, ничуть не жалею.
Бвай - ты личность. Ты пришел не из ниоткуда. Весь твой род лежит здесь, под этими деревьями, - старик обвел землю рукой. - Твои бабушка, дедушка, дядя Зеекиль, которого бык убил у Дунканов, - все они лежат здесь. Хорошие люди - всеми уважаемые. Люди многое о твоих родных говорили, разное: одни - что они слишком горды, другие - что они не сдержаны в гневе и любят подраться. Но я никогда в жизни не слышал, чтобы кто-то говорил, что твои родные - воры. Нет, сэр, ни один человек еще не сказал, что они взяли хоть что-то, хотя бы один пенни, одну птицу, одну шпильку, одну булавку из того, что им не причиталось, чего они не заработали потом и кровью. Ты меня слышишь, бвай?
- Да, сэр, - ответил Айван со слезами на глазах.
Старик кивнул.
- Так вот, никогда не забывай этого. Ты пришел не из ниоткуда, ты происходишь от достойных и уважаемых людей. У них не было много денег - но и бедными их не назовешь. Тебя правильно воспитали, тебя научили тому, что хорошо и что плохо. Тебе привили манеры. Бвай, не уклоняйся от путей, предначертанных тебе воспитанием.
- Нет, сэр.
- В какой город ты едешь - в Кингстон? Что ты о нем знаешь? Ты думаешь, что там успокоишься? Ты увидишь там такие вещи, что глазам своим не поверишь. Ты увидишь их, потом протрешь глаза и снова посмотришь, и снова их увидишь, и все равно в них не поверишь. Я это знаю.
Он медленно покачал головой.
- Городские люди - они другие, по-другому плохие, не так, как мы, слышишь, что я тебе говорю? Они стоят не на том, на чем стоим мы. Ты увидишь там самых разных людей. Многие из них не знают над собой закона. Никакого закона! Ложь? Пожалуйста! Кража? Вот и она! Ты не видел еще вора. Подожди - увидишь! Городские люди любят работать умом, чтобы взять то, что им не принадлежит, пожать плоды там, где не они сеяли, подобрать то, что не они положили. Ох! Если они скажут тебе: беги! - оставайся на месте. Если скажут: стой! - беги изо всех сил. Но если они вздумают тебя оклеветать - тебя вздернут как миленького! Они войдут в судилище, поцелуют Библию, произнесут клятву, прольют слезу. Они прольют влагу живительную из глаз своих, камнем взглянут в лицо твое и наведут клевету на тебя - и ты пойдешь на виселицу.
Маас Натти умолк, словно не мог отыскать слов, чтобы выразить запредельный уровень порока и беззаконий, царящих в городе.
- Суд - отвратительное место, не ходи туда! Говорю тебе - не ходи туда! Тридцать лет я странствовал по миру - Куба, Панама, Америка, Кингстон. Но до сего дня я не знал, что значит: оказаться в суде. Это дурное место - не ходи туда, тебе говорю.
Он говорил на повышенных тонах, и, пристально глядя на Айвана, притоптывая ногой после каждой фразы для ее усиления, Маас Натти еще раз повторил: "Не ходи туда, тебе говорю".
Какое-то время он продолжал в том же духе, но вскоре тон его стал более мягким, задушевным.
- Ты всегда мне нравился, бвай. Знаешь, твой дедушка был из марунов. Тебе это известно. Я говорил об этом, когда ты еще пешком под стол ходил. Человек кроманти из городка марунов Аккомпонг. Так вот, я всегда говорил, что ты идешь по их стопам. Они - веселые люди, знаешь, всегда что-нибудь этакое вытворяли. Видится мне, что в тебе сидит тот же самый дух. Но бвай... - голос старика упал почти до шепота, - ты должен быть осторожным... У тебя большое сердце, бвай, но иногда лучше пригнуться. Умей пригибаться, когда это необходимо, - на том мир стоит, сын мой. Если ты черный и у тебя нет денег, ты должен уметь пригибаться. Такова жизнь - сильный человек всегда прав и слабому грех обижаться. Пользуйся головой, мальчик. Говорят, что "у труса звучат только кости", Я вовсе не о том, чтобы ты позволял людям писать тебе на спину, а потом говорить, будто вспотел. Ни в коем случае! Просто ты должен думать головой и прикрывать рот. Умей скрывать в груди сердце горящее и заставляй рот улыбаться. Когда горячее слово готово сорваться с твоих уст, проглоти его, пусть сгорит в животе. Пользуйся головой, бвай, головой, а не ртом.
Он долго молчал, затем тяжело вздохнул и сказал:
- Вот и хорошо, отдадим наш последний долг бабушке и пойдем собираться.
В молчании они склонили головы над могилой.
Когда старик забрался на лошадь, его настроение изменилось, стало более светлым и располагающим.
- Да, чуть не забыл. Как же я мог забыть? Правильно говорят, старость хуже, чем сглаз.
Он полез в карман, вытащил оттуда небольшой мешочек и небрежно бросил его Айвану.
- Возьми - это для мисс Дэйзи. Только поаккуратнее, там куча денег. Это ее наследство, все, что осталось после того, как продали землю и оплатили все долги.
Он пошамкал ртом и тронул поводья. Проскакав круг, снова вернулся с лукавой улыбкой на лице, с озорным огоньком в глазах и посмотрел на Айвана.
- Бвай, ты теперь весь принадлежишь себе, так? Деньги в кармане и дорога в город. Желанная добыча для тех, кто прознает про все это. Нет-нет, ты доедешь туда, куда едешь, конечно доедешь. Ты долго будешь жить, друг мой, и с тобой многое случится. Сейчас я буду говорить с тобой как с мужчиной, а не как с ребенком. Я не все смог сказать тебе там. - Он махнул в сторону могил и заговорил тоном заговорщика. - Еще одна вещь, бвай: ты не согнешь их манду в бараний рог. Так что бери их и оставляй их. Ты не согнешь ее, и потому не позволяй им править тобой. Не согнешь ее, черт возьми. - И со сдавленным ликованием сладострастия он развернул жеребца и ускакал прочь.
С минуту Айван стоял с открытым ртом, а потом начал смеяться.
- Да, Маас Натти сказал: "Манду их не согнешь".
Находясь в забытьи, он не сразу сообразил, что говорит вслух, как вдруг резкий подозрительный голос оборвал его тихий смех.
- Что ты сказал, молодой бвай?
Женщина, нахмурив брови, обращалась к нему, и ее недовольное лицо требовало, чтобы он повторил слова, которые, как ей казалось, она только что услышала.
- Я ничего не говорил, мэм, - смущенно ответил Айван.
- Хмм, - фыркнула она. - Что же в таком случае тебя так веселит?
Айван почувствовал, что не должен ничего отвечать, ушел в себя и стал смотреть в окно. Там
не было ничего интересного. Автобус легко катился по гладкой равнине, по обеим сторонам дороги, словно зеленый океан, простирались однообразные заросли сахарного тростника.
Но внезапно в нем пробудился интерес, и он стал внимательно всматриваться в дорогу. Казалось, что весь мир объят огнем. Стена оранжево-желтого пламени стояла поверх зарослей тростника. Густые облака черного дыма поднимались в небо, заслоняя солнце. Автобус наполнился едким дымом. Истории Маас Натти о невольничьих бунтах, когда рабы сжигали плантации, всплыли в его памяти, вызвав страх и возбуждение. Он знал, что никаких рабов больше нет, но откуда в таком случае это могучее пламя? Несчастный случай? Казалось, никто в салоне огню не удивился. А что, если автобус загорится?
Мужчина, сидевший рядом с ним, заметил нетерпение Айвана и по-доброму ему улыбнулся:
- Что случилось, молодой бвай? Не видел еще такого?
- Нет, сэр, - ответил Айван. - А что это?
- Ничего особенного, - сказал мужчина. - Листья жгут. Потом легче собирать тростник.
- А тростник разве не горит?
- Говорят, это ему вреда не причиняет. Но иногда, когда работники бастуют или возникают споры, точно так же сжигают и тростник.
Айван продолжал наблюдать за яростным пламенем, пока оно не скрылось вдали, и пожалел, что рядом нет Маас Натти. Так значит, черные люди все еще жгут тростниковые плантации? Маас Натти хотел бы это знать. Надо ему написать письмо... Айвана охватило возбуждение: он действительно едет в Кингстон, в бурный город неограниченных возможностей, навстречу великому будущему, в котором все может произойти. Интересно, как это случится в реальности? У него не было перед глазами ясной картины, только неопределенный образ просторных улиц, величественных домов из камня, стекла и кирпичей да истории об искателях приключений, больших деньгах и танцплощадках, и все это с нетерпением ждало его появления.
Прежде всего нужно найти мисс Дэйзи; остальное терялось в тумане. А потом? Где он будет жить? В доме с лестницей на третий этаж, с надеждой подумал он. А как стать певцом? Мисс Ида говорила: "записывающийся артист". Айван смаковал эту фразу: "Айванхо Мартин, записывающийся артист", как сладко звучит! Сейчас все эти люди в автобусе ровным счетом о нем ничего не знают. Женщина, что подтрунивала над ним, она ведь не знает, с кем разговаривала, но придет день, бвай, когда она увидит его фотографию и, быть может, вспомнит деревенского парня, который сидел рядом с ней на коробке. Придет день, и все они узнают обо мне. Айван выпрямил спину, чуть сдвинул назад шляпу и попытался придать себе вид искушенный и таинственный.
Вокруг него то в одном, то в другом месте возникала болтовня людей, громко и свободно комментировавших то, что привлекало их внимание. Они легко вмешивались в разговор за два ряда от себя, чтобы ввернуть в него свою реплику или исправить ошибку говорящего. Резкий обмен остроумными выпадами нарастал, и в разгорающиеся споры между незнакомыми людьми вклинивались новые незнакомцы. Удачные реплики встречались смехом и аплодисментами, глупые - выставлялись на посмешище. Несмотря на то что изрядно вылинявшая табличка извещала: "МЕСТ 44", в автобусе набралось, не считая кур и поросят, человек шестьдесят. Общая теснота исключала какую-либо возможность частной жизни и уединения, и малейшее вздрагивание, скрип или стон в многострадальном автобусе немедленно становились источником черного юмора.
- Я все думаю, - размышлял громкий комический голос, обращаясь к мирозданию в целом, - зачем они подсунули всех этих детишек под мою батти, а? Бвай, а вдруг я случайно перну, они же помрут все, правда?
- Надеюсь, за завтраком он не переел гнилых персиков, - тут же откликнулся другой голос, и последовал взрыв дружного смеха. Не смеялись только маленькие дети, теснившиеся вокруг высокого парня, который заговорил первым. Они делали безуспешные попытки покинуть опасную зону, и самая маленькая девочка расхныкалась.
- Чо, ты чертов бездельник, - стала бранить парня сидящая женщина. - Смотри, как ты своим жлобством детей напугал. Неужели хочешь, чтобы с твоими детьми так же обращались - да вряд ли у тебя кто-то есть. - Она строго смерила парня взглядом и повернулась к детям. - Поди сюда, дорогуша, садись ко мне на колени, - Места стало чуть больше, и другие дети смогли, изловчившись, выйти из-под опасного прицела.
Усевшись, девочка строго взглянула на высокого парня и отчетливо проговорила:
- Бездельник, грубая скотина ты.
- Правильно, любовь моя, поучи его манерам, - ободрил ее чей-то голос, и даже угрюмо- непроницаемый Кули Ман присоединился к общему смеху.
Несмотря на то что никто уже не мог влезть в автобус и не собирался покидать его, автобус останавливался в каждом маленьком городке.
- Машине необходимо охлаждение, - коротко объявил Кули Ман на первой же остановке и направился из автобуса в сторону ромовой лавки.
- Машине необходимо охлаждение, водителю необходим разогрев, - высказался кто-то.
- Надеюсь, он не разогреется до такой степени, чтобы всех нас угробить.
- Не разогреется? Ха! Не разогреется? Ты разве не заметил, что он с утра пьян? - сказал другой человек.
- Это точно, - мрачно согласился третий. - Все мы давно уже в руках Автопилота.
Приближаясь к горе под названием Дьябло, Кули Ман дал полный газ и постарался развить максимальную скорость. Но крутая подветренная дорога постепенно замедлила движение автобуса, и на полпути они остановились. Айван вопросительно посмотрел на своего соседа.
- Теперь поедем задним ходом. Иначе придется всем высаживаться и подниматься на гору пешком.
С одной стороны дороги вздымались горы, с другой виднелось глубокое ущелье. Автобус начал медленно разворачиваться. Кули Ман открыл дверь кабины и, стоя одной ногой на крыле, а другой нажимая на газ, повел автобус задним ходом по крутому подъему. Машина истошно ревела и медленно продвигалась вперед, и Айван чувствовал, как по его лицу стелются густые выхлопы маслянистого воздуха. Лица всех напряглись и застыли, словно от усилия их воли зависело, сможет ли ветхая машина взобраться на гору. Всей своей тяжестью, словно нагруженный мул, собравший все силы, чтобы перелезть через стену, автобус перевалил через последний уступ горы и выкатил на ровное плато. Пассажиры с облегчением вздохнули.
- Бвай, ты не переплюнешь англичанина, когда дело касается мотора, так-то, - сказал мужчина с кабаньей челюстью с интонациями гордого собой англофила.
- Да уж, - заметила толстуха, - всем известно, что англичанин - твой Бог. Но в таком случае, почему автобус не может ехать передом, а едет задом?
Мужчина удостоил ее взглядом сожаления, а ее комментарий - надменным молчанием. Автобус стоял на месте, пока Уже-Пьяный заливал воду в дымящийся радиатор. Айван в изумлении смотрел по сторонам. В раскинувшемся вокруг пейзаже было что-то новое. Поначалу Айван не понял, в чем дело, а когда понял, поразился: они достигли средней части острова и отсюда впервые не было видно знакомой синевы моря. Он никогда еще не бывал там, откуда не видно моря, а здесь, куда ни взгляни, всюду расстилаются просторные равнины, с кровоточащими ранами на зеленом лице там, где добывают драгоценную красную землю. Айван всегда был уверен, что на этом "маленьком острове в Карибском море", как его учили в школе, море видно с любой его точки. Но сейчас, когда его глазам предстали, с одной стороны, далекие горы, обернутые в облака, а с другой - далекий горизонт, где небо встречалось не с морем, а все с той же землей, он оценил размеры земли, которые раньше не мог себе и представить.
- Бвай, как же это говорят, что наша страна маленькая? - Он испытал приступ ликующей гордости хозяина этой земли.
Когда машина к удовлетворению Кули Мана остыла, он забрался в кабину и снова, с пунктуальным вниманием к каждой детали, исполнил ритуал "перчатки-очки-зеркало заднего вида ".
- Мы опаздываем, - объявил он. - Время, как известно, деньги, поэтому крепче держитесь за сиденья, - добавил он, сопровождая сказанное своим коронным невеселым смехом. Поначалу он осторожно и с завидным самообладанием спускался по крутой дороге. Затем автобус подъехал к предгорью, с которого начался довольно долгий извилистый путь вниз. Казалось, водитель давно уже ждал эту дорогу, словно ме;: сду ними существовало тайное соглашение, наконец-то вступившее в силу. Айван уже и без того был очарован его мастерством и отвагой, но все это померкло перед тем, что ему довелось увидеть.
Используя крутой спуск, Кули Ман позволил тяжелому автобусу нестись вперед и вскоре достиг скорости, превышающей возможности этой горемычной машины. На какое-то время Айван был захвачен чувством полной свободы. Когда скорость казалась водителю чрезмерной, а автобус терял управление и углы скал бросались на него со всех сторон, о" включал передачу и жал на тормоза с такой силой, что все могли это почувствовать. Ветер свистел, металл лязгал, шины визжали, и громоздкий автобус вел отчаянную борьбу с той силой, что несла его к ничтожно-хрупкому ограждению и дальше-дальше, в пропасть. Кули Ман - малое напряженное тело индуса боролось с рулем - в последнюю секунду швырял автобус в поворот. Заднюю часть автобуса всякий раз угрожающе заносило, и один раз она проскрежетала о стену, прежде чем снова оказалась на дороге. Когда водитель слишком резко срезал угол, кустарники и низко свисающие ветки колотили по бокам и крыше автобуса, и каждый удар сопровождался криками: Бамц!
- Ваайоо, я умру сейчас!
Бамц!
- Ваайоо, остановите автобус!
- Водитель с ума сошел, а-а-а.
Айван больше не испытывал радости возбуждения; он, как и все остальные, был перепуган. Творился ад кромешный.
- Ооой, мамочка моя... мамочка моя... мамочка, - хныкала толстуха.
Но крики гнева и страха лишь вплетались в общий грохот и, казалось, подпитывали пьяное самоупоение водителя. Не разобрать было, смеется он, кричит или что-то говорит, потому что его слова были похоронены в общем гаме. На особенно крутом повороте автобус ударился одной стороной о горный выступ.
- Аи да Кули Ман, аи да сукин сын! - хвастливо орал он, и бил себя по колену рукой.
На другом повороте Айван почувствовал, как пара колес оторвалась от поверхности дороги и переполненный автобус на какую-то долю секунды воспарил в воздух, прежде чем снова оказаться на всех четырех. Крики не прекращались: "Господи Боже, я умираю! " или "Переворачиваемся, переворачиваемся мы! " Айван цепко ухватился за сиденья по обеим сторонам, люди вокруг него стонали, ругались и молились.
Когда Кули Ман снова выехал наконец на равнину, люди все еще продолжали кипеть.
- Останови машину, ты, старый пьянчуга!
- Шесть детей у меня на дворе, останови чертов автобус, я говорю!
- Посадят тебя когда-нибудь, злодей проклятый!
Ярость людей была нешуточной, и общий приговор гласил: машину следует немедленно остановить и вызвать ближайшего полицейского. Айван был уверен, что, если водитель сейчас остановится, пассажиры разорвут его на части. Но Кули Ман, очень тонко чувствуя ситуацию, не останавливался. Он ехал на умеренной скорости, образец самой осторожности, и автобус легко и плавно катился по равнине.
Водитель ни разу не ответил на оскорбления и угрозы, которые до сих пор не прекращались. Если бы не то и дело раздающиеся всхлипывания, жалобы и промокшая от пота фигура за рулем, Айван вполне бы мог поверить, что последние десять минут его жизни ему приснились. Затем, не сказав ни слова, Кули Ман сбавил скорость и медленно остановился посреди тростниковых полей.
- Говорит ваш капитан, - сказал он с издевкой. - Я открываю дверь. Кто желает выходить - выходи! Но никакого денежного возмещения не будет!
Айван смотрел на нетронутую стену тростника, простирающуюся во все стороны, и не шевелился. Как и все остальные. Кули Ман посидел немного с открытой дверью, потом сказал:
- Неужели никто не выходит? Судя по вашему крику, вы все собирались выходить. Ну что ж... - Он пожал плечами, закрыл двери и выехал на дорогу.
Какое-то время автобус катил в тишине. Затем постепенно разговор возобновился - приглушенный, негромкий гул. Люди благоговейным шепотом говорили о том опыте, который им всем довелось пережить, и недовольство соседствовало в их голосах с гордостью от пережитого.
- Бвай, ты видел, как он пробороздил по стене?
- А то? Я думал, что уже умер.
- Миссис, у меня сердце остановилось, брам.
Покачивая в изумлении головами, пассажиры смаковали пережитое, репетировали рассказы, которые смогут все выразить, когда они вернутся домой и поведают своим друзьям и соседям о том, как они чудесным образом сумели избежать смерти. Толстуха, призывавшая на помощь мамочку, удостоила Айвана своей влажной улыбкой, и, обдавая его чувственным пылом, прошептала:
- Как ты думаешь, он сумасшедший?
- Кажется, да, - сказал Айван.
- Так и есть, но машиной управлять он умеет. - Она вздохнула и с усталой улыбкой на лице откинулась на сиденье. Любопытно, что взгляд, которым она удостоила потную спину водителя, был полон какой-то странной нездешней доброты.
- Гм-м, - задумался Айван, - я еще не доехал до города, а уже столкнулся с чем-то совершенно новым для меня. Что же будет дальше, в Кингстоне? На что, интересно, он похож?
Они проезжали мимо городков, по характеру застройки напоминавших Голубой Залив. Возможно, Кингстон такой же, как они, только больше? Те же ржавые жестяные крыши, дома из дерева и бетона с некрашеными деревянными рамами? Нет, он не просто больше, в нем наверняка есть что-то такое, чего нет нигде.
Но Айван не был уверен, что именно.
В некоторых городках, особенно на окраинах, они проезжали мимо больших домов за ровными блестящими газонами, усаженными деревьями и с цветочными клумбами. Иногда перед домом стояли машины, на газонах играли дети. Не считая детей, Айван замечал там разве что случайного чернокожего, который поливал траву или мыл машину. Без лишних вопросов и раздумий, он знал, что эти люди вовсе не владельцы. Но кто же тогда те счастливчики и сколько их живет в этих огромных роскошных домах? Может быть, весь Кингстон такой и есть?
А люди там какие? В деревне часто говорили о "людях из Кингстона", подчеркивая то, что они не похожи на обычных крестьян. Но в чем их непохожесть? Определенно, люди в автобусе мало отличались от тех, кого он знал. Позади него, например, сидела женщина с трубкой во рту, очень похожая на мисс Аманду. Но ведь это селяне, которые едут в город. В забывчивости он достал из коробки большое спелое манго, один из "сувениров" для своей матери. Это был ее любимый сорт. Он снял гладкую кожицу и глубоко вдохнул богатый аромат.
- Ты везешь превосходные манго из деревни, ман, - у тебя есть еще?
Это был его дружелюбный сосед, объяснивший ему, почему горят тростники. Он решил, наверное, что Айван везет манго на рынок.
- Понимаете, - ответил Айван, - это для моей мамы.
- В таком случае спрячь их, - сказал мужчина, понимающе кивнув головой.
И словно в ответ на желание Айвана узнать, на что похож Кингстон, они подъехали к месту, где люди и машины копали вдоль дороги длинные траншеи и переехали на запасную немощеную дорожку, которая, перед тем как слиться с основной дорогой, взобралась на небольшой холм. Когда автобус въехал на холм, мужчина указал рукой, и хрипло проговорил: "Туда смотри, бвай, город там".
Айван взглянул. Город показался на несколько секунд, раскинувшись перед ними вдали, тот город, что занимал его мысли и сны с тех пор, как он впервые оказался в кафе мисс Иды. Перед ним ненадолго предстала панорама большого, сверкающего на солнце голубого залива, с узким полумесяцем над низкой землей, простирающейся с востока на запад, которая окаймляла залив и почти отделяла его от океана, после чего равнина, на которой стоял город, чуть поднималась и резко взмывала вверх к окружающим горным массивам.
На долю секунды панорама блеснула перед его глазами, и у Айвана возникло впечатление, что город покоится на пересечении двух громадных дуг - широкого изгиба залива и вертикальной дуги земли, устремляющейся вверх, в горы. Картина исчезла, как только автобус снова выехал на равнину. Айван закрыл глаза и попытался удержать образ города внутренним зрением, но отчетливым он был совсем недолго, после чего исчез.
Дорога расширялась, движение на ней становилось все оживленнее. Неудержимый поток автомобилей, автобусов, грузовиков, мотоциклов, а также тяжелых телег, запряженных мулами, повозок с ослами, ручных тележек вместе со снующими в непрекращающемся хаотическом ритме велосипедами заставляло автобус ползти короткими рывками. Но и эта скорость улитки вдруг показалась Айвану слишком быстрой. Ему хотелось вообще остановить автобус и замедлить уличное движение, чтобы как следует впитать в себя все новые образы. Он сосредоточился на велосипедистах, влетавших и вылетавших из дорожного движения, словно рыбешки из кораллового рифа. Выделялись два типа велосипедов, два противоположных подхода к стилю, функциям и внешнему виду. Первый подход был спартанским. Стройные я быстрые машины, избавленные от всего лишнего: только рама, два колеса, седло и низкий руль. Ими управляли молодые люди и делали это с той же дерзкой отвагой, что отличала Кули Мана. Парами или по одиночке они устремлялись в круговерть дорожного движения, вынося головы за руль, яростно вращая педалями, с мастерской небрежностью объезжая зигзагами препятствия, весело и вызывающе перекликаясь и ругая водителей.
- Чо! - сказал сосед Айвана, когда одна пара вырулила из-за автобуса, едва увильнув от мчащегося на них автомобиля, прежде чем скрыться из поля зрения. - Они думают, это игрушки. А потом все кончается аварией.
- И часто такое бывает? - спросил Айван.
- Каждый день, ман, каждый день.
Второй подход к велосипедам был прямо противоположным. Если первые были устрашающе нагими, вторые, наоборот, тщательно укомплектованными, разукрашенными, роскошными. Первые исходили из удаления всего лишнего и оставляли лишь то, что функционально; вторые руководствовались принципом наращивания, постоянного совершенствования. Их остовы едва проглядывали в обилии прицепленных безделушек, украшений, талисманов, медальонов, металлических орнаментов, стекляшек и даже умело притороченного меха. Цветные провода с лампочками обвивали рамы, вызывая в памяти бисер. Высокие проволочные мачты с развевающимися вымпелами, увенчанные флажками или пушистыми хвостами небольших животных, величаво возвышались над общим движением. Вращаясь, колеса этих велосипедов производили светомузыкальное техношоу благодаря спицам, обмотанным проводами, со встроенными в них зеркальцами и отражателями. Если первые велосипеды были осами, то вторые - бабочками; там, где первые колыхались на волне дорожного движения, как фрегаты, вторые держали свой путь со статью и пышным величием многомачтовых галеонов.
Гордость и отрада своих владельцев, они были уже не столько средством передвижения, сколько произведением искусства, орудием самоутверждения. Короли и императоры велосипедного царства, продукты неисчерпаемой выдумки и захватывающе раскованной эстетики, они напоминали, по странному атавистическому совпадению, великих танцоров в масках на фестивалях Западной Африки, и, подобно этим воплощениям божеств, их движение происходило не бесшумно, а сопровождалось звоном колокольчиков, грохотом погремушек и музыкальными звуками клаксонов. Айван следил за движением одного из этих монстров, пока тот не скрылся из виду, изо всех сил напрягая глаза, которые не могли отказаться от столь экстравагантного и неожиданного удовольствия.
- Господи Иисусе, - бормотал он, - Господи Иисусе.
Вскоре они подъехали к городским окраинам. Тростниковые поля и пастбища сменились разбросанными там и сям домами, затем магазинами и барами, выходящими на запруженные тротуары. Прямо из центра асфальтовых полей, таких плоских, пыльных и опустошенных, что, казалось, даже самая чахлая трава не могла пробиться здесь к солнцу, они въехали в часть города, которая не приснилась бы Айвану и в страшном сне. Сначала он заметил облако черного дыма среди пыльного воздуха; когда они подъехали ближе, он увидел, что горит что-то большое, неуклюжее, бесформенное: какие-то кучи и холмики. В воздухе запахло жженой резиной. Вскоре Айван увидел поломанные доски, грязные газеты, всевозможное тряпье, бутылки, консервные банки, раздутые трупы животных, ржавые остовы машин, рваные шины: все это было свалено в беспорядочную кучу.
Люди в лохмотьях копались тут и там и что-то вытаскивали оттуда; над их головами в дымном воздухе кружили стаи стервятников. Горы мусора тянулись, казалось, бесконечно, но постепенно, без какой-либо границы, свалка превращалась во что-то другое. Во что же? В беспорядочное собрание каких-то сооружений. Картонные коробки, листы фанеры, прогнившие деревянные щиты, ржавые остовы машин были собраны воедино и представляли собой жилища. Не разделенные даже дорожками, эти сооружения громоздились одно на другое без каких-либо правил. Черпая материал из самых глубинных пластов городской жизни, обитатели этих мест построили здесь чудовищное поселение, устрашающее в своем уродстве, и выставили в стиснутой массе мерзости саму бессмысленность и зловещесть бытия, которые привели в смятение дух Айвана. Увидев все это, он почувствовал, как радость и возбуждение оставили его, и ему стало страшно. Большинство людей в автобусе смотрели только вперед, с мрачными лицами, скрывавшими глубокое смущение, хотя некоторые, подобно Айвану, не могли оторвать от этой жуткой картины глаз.
Мужчина, сидевший рядом, снова взглянул на него.
- Ты первый раз здесь, молодой бвай? - спросил он тихо.
Айван проглотил слюну и кивнул.
- Вот почему это место называют Дангл, - ответил мужчина, словно это слово все объясняло.
К всеобщему облегчению уродства остались позади и начался город. По обеим сторонам дороги выстроились дома. Они разочаровали Айвана: изношенные деревянные и бетонные строения, явно нуждавшиеся в покраске и отделке, были не красивее тех домов, что встречались в маленьких городках. Разве что их было побольше и стояли они потеснее.
- Западный Кингстон, - объяснил мужчина.
Айван кивнул, глядя на людные тротуары. Какое множество людей! Как будто сразу все обитатели этих домов, тянущихся по обеим сторонам дороги, по какой-то таинственной причине вышли и сгрудились на тротуарах, образовав теснящуюся бурную реку черного человечества. Все казалось несметным, неуправляемым - толпы выходили на дорогу, образуя толчею, улицы были запружены, бампер утыкался в бампер, машины продвигались короткими рывками, затем наступал вдруг хаос движения, словно все очертя голову устремлялись вперед, чтобы вновь застрять в следующей пробке. Это была все та же страна: люди казались теми же, но их число потрясало - гораздо больше людей, чем Айван когда-либо видел в одном месте. И все вместе, - толпа как единое целое казалась стиснутой, нервной, - приводилось в движение одной-единственной непредсказуемой волей.
В этом городе встречались и животные, но они разительно отличались от своих деревенских собратьев: нервные, мрачные, костлявые городские звери. Он видел свиней, что-то выискивающих в сточных канавах, коз, важно семенящих через дорогу, своры бродячих собак, невероятно тощих и выглядящих как хищники. Воровато крадучись, они бегали среди уличного мусора и казались трусливыми и опасными одновременно, с ввалившимися боками и виновато поджатыми хвостами, которые словно вспоминали последний пинок в предчувствии нового. Тем не менее собаки скалились, рычали и набрасывались друг на друга, на свиней и стервятников, которые тоже дрались с ними за пищевые отходы. - Видишь наяманов тех! Смотри, какие гордые! - внезапно воскликнула толстуха. Она указала на медленно приближавшихся велосипедистов. Группа состояла человек из сорока, во главе ее ехал старый седой патриарх в одних шортах, его волосы-рафии, развевающиеся вокруг головы, напоминали облако белых змеевидных локонов. Черное лицо с глубокими впадинами глаз, мерцавшими из-под нависших бровей, было обрамлено удивительно белой густой бородой. Иссохшее тело казалось непропорционально маленьким и тонким по сравнению с львиной головой. Позади него двое велосипедистов, столь же впечатляюще брадатых и дредлатых, развернули красно-зелено-золотое знамя с черными буквами INRI и еще одной надписью мелкими буквами, которую Айван не разобрал. За знаменем, в четком строевом порядке, с обрамлявшими их лица дредами и гордым презрением к окружающему, шел бэнд, скандировавший в унисон псалом:
РАСТАФАРАЙ
Да снизойдет на меня
СИЛА ЗАЙОНА
Дальнейшего Айван не расслышал, поскольку велосипедисты скрылись из поля его зрения и слышимости так же внезапно, как и появились.
Это было так неожиданно и впечатляюще, что на лице Айвана мгновенно отразилось удивление. Мужчина по соседству засмеялся, словно реакция Айвана относилась лично к нему, и громко объяснил ему:
- Это гвардейцы Государя Императора - Воины Наябинги, Мужи Дредлатые, Рас Тафа-ри - по-разному их называют.
Так вот на кого похожи растаманы! До Айвана уже доходили неясные и противоречивые слухи о новой секте, объявившейся в трущобах Западного Кингстона. Несколько человек в его районе - хотя никто их всерьез не воспринимал - говорили всем, что они "стали Раста". Айван не был готов к восприятию этой горделивой осанки, неумолимой суровости и явного драматизма их поведения. Неудивительно, что растаманов называют "жутью", подумал он. Бвай, в этом городе сам черт ногу сломит.
- Чо, грязные бандиты эти, - фыркнула толстуха, отнюдь не впечатленная. Она издала презрительный смешок и добавила: - Им бы не мешало на работу устроиться. И волосья свои состричь. Такая голова, если загорится, весь город огнем охватит.
Смех, последовавший за словами толстухи, смутил Айвана и показался ему неуважительным. Было что-то очень странное в группе, которая им только что встретилась, но вместе с тем и что-то гордое и несгибаемое, как у людей из рассказов Маас Натти, его любимых черных воителей. К тому же в них было что-то религиозное, а в его деревне над религией смеяться не принято. Ну-ну, подумал он, окажись эта толстуха с ними лицом к лицу, она бы по-другому заговорила. Женщина улыбалась, довольная своим остроумием. Айван удостоил ее холодным взглядом.
Лвтобус находился уже в центре города и двигался очень медленно. Пассажиры ерзали и потягивались, предвкушая завершение путешествия. Наконец автобус подъехал к остановке в самом начале Кинг Стрит напротив рынка Коронации и остановился.
Несмотря на все свое нетерпение, Айван вдруг понял, что ему вовсе не хочется вылезать из автобуса и оказаться в пыльном сердце города в состоянии полной неопределенности. Старый автобус стал вдруг его старым добрым приятелем, с которым было совсем неплохо. Айван уже начал узнавать голоса и особенности характеров пассажиров. Даже вздорная толстуха и сумасбродный Кули Ман показались ему теперь опорой, связью с прошлым, с которым так не хотелось расставаться. Пока он ехал, он просто сидел и взирал с недоступной высоты на хаотически кишащие улицы. А теперь, когда нужно было покидать автобус, идти в этот мир и становиться частью столпотворения, он почувствовал себя очень одиноко и тревожно.

Глава 5 ВАВИЛОН

Пыль и слепящее солнце словно ударили его. Жар волнами поднимался от тротуара. Айвана окружил шум толпы и громовая пульсация басовых ритмов саунд-системы, стоявшей у магазина на той стороне улицы. Он видел, как подпрыгивают вверх-вниз головы тинейджеров, танцующих возле магазина, и на мгновение ему показалось, что вся улица качается и волнуется в настойчивом ритме музыки, которая управляет ею потоками своей энергии. Даже дородная бабушка, шествовавшая по своим делам, приостановилась и выдала несколько бойких движений, когда музыка приятно оживила ее.
Подхватив свою коробку, Айван вышел из автобуса и оказался среди толпы рыночных женщин и каких-то внезапно возникших молодых людей. Он напряженно наблюдал за тем, как Уже-Пьян вынимает из багажника корзины и коробки. Увидев коробку, похожую на его, Айван ринулся вперед.
- Кажется, это моя, сэр, - крикнул он нетерпеливо и уже готов был схватить коробку, как вдруг его грубо отодвинуло в сторону большое, подвижное тело.
- Умоляю вас, не давайте никакому злодею мои пожитки, сэр, - прокричала толстуха помощнику водителя, не спуская глаз с Айвана.
Смотри, вот мое имя! - и она триумфально ткнула в коробку. - С каких это пор вас зовут Матильда Гатри, сэр? - захотела она узнать, протискиваясь, чтобы забрать коробку.
- Я виноват, извините, я думал, это моя, - объяснил он.
- Да уж, конечно! Упаси Господи, если бы кто-то из молодых бваев что-нибудь своровал, - продолжала зубоскалить толстуха.
Толпа рассмеялась. Айван был возмущен: женщина явно поняла, что с его стороны это искренняя ошибка. Но, постояв немного, он вскоре сообразил, почему торговки так подозрительны к любому человеку. Молодые люди, навязчиво предлагавшие свои услуги в качестве грузчиков и посредников, подбавляли жару в общее смятение, мускулами пробивая себе путь в середину толпы, где требовали багаж от имени их владельцев.
- Это ваше, леди? Позвольте, я донесу это до рынка.
Они пробивались вперед, не оставляя владельцам никаких шансов отвергнуть их услуги.
В конце концов Айван получил обе свои коробки. Он поставил их в тени дерева и, присев рядом с этим заградительным холмом, попытался обдумать свои дальнейшие действия. Полуденное солнце нещадно накалило жестяные крыши и жаром исходило от тротуаров. Температура уличного воздуха была для него непривычной; белые стены домов отражали свет с болезненной мощью, неизвестной в зеленых горах. Утерев пот с лица и с внутренней стороны шляпы, Айван осмотрелся по сторонам.
Через улицу виднелась громадная жестяная крыша рынка, а рядом с ним - несколько громоздких строений, наподобие гаражей, в которых кипела торговля, возраставшая волнами, как отдаленный рокот моря. Второй, неофициальный рынок, располагался под сенью гигантского дерева и тоже был песь в движении. Как Айван заметил, в Кингстоне каждый что-то покупал или продавал. С запряженной ослом повозки мужчина продавал зеленые кокосы, отрубая их верхушки, чтобы добраться до прохладного молока. Другой мужчина по соседству торговал шариками льда, облитыми сиропом. Женщина жарила на железной жаровне острые мясные патти. Другая доставала из стеклянного контейнера жареную рыбу. По рядам сновали молодые люди с коробками на шеях и торговали орехами, пирожными, сушеными креветками, поп-корном, сырками из гуавы и кондитерскими изделиями. Другие стояли за маленькими столиками с блестящими безделушками: перочинными ножами, цепочками, серьгами, браслетами. Некоторые торговцы вразнос назойливо навязывали свой товар прохожим, другие вовсю расхваливали качество своих изделий, третьи, гордясь своими поэтическими способностями, распевали остроумные стихи в сопровождении оригинальных мелодий на гитаре.
Те, кто ничего не продавал, вносили в общий гам свою громкую ноту, приветствуя через улицу друзей и знакомых. То и дело возникали шумные перебранки. Мужчины делали откровенные выпады в сторону женщин; оскорбленные женщины отвечали иногда непристойностями. С улицы доносились пронзительные сигналы и визг тормозов. Водители ругали велосипедистов. Велосипедисты звенели в звонки и кричали на прохожих. Пешеходы ругали всех подряд и показывали кулаки. Несколько раз Айван был уверен, что, судя по разгоравшимся спорам, вот-вот прольется кровь, что, во всяком случае, физического насилия не избежать. Ослепительный свет, жара, удушливая толпа, теснота добавляли опасный градус во всеобщее раздражение и смятение. Но чувство юмора в сочетании с благоразумием чаще всего сводили острые стычки к остроумной словесной перебранке, и до драки дело не доходило.
Айван почувствовал сильную жажду. Оставив свои коробки на попечение пожилой женщины, торговавшей манго, он отправился купить себе сладкий ледяной шарик. Шарик был холодный и вкусный, но, покончив с ним, Айван понял, что жажды не утолил. Тогда он купил себе кокос; это было гораздо лучше, но тут же понял, что страшно проголодался. Айван купил несколько патти и еще один ледяной шарик. Вкус первой городской еды был ему особенно приятен. Он смаковал кушанье, во все глаза наблюдая разворачивающуюся вокруг него жизнь.
Покончив с едой, Айван решил, что пора идти. Он внимательно выслушал, что ему говорит продавец льда по поводу дальнейшего маршрута, не спуская при этом глаз со своих коробок, как вдруг на улице появились два молодых дре-да. Поравнявшись с продавщицей манго, один из них сделал вид, будто споткнулся о коробки Айвана. Он громко выругался, чем привлек к себе внимание продавщицы, а его приятель тем временем быстро сунул руку в ее корзину.
Когда тот, что споткнулся, наконец выпрямился, другой спросил его:
- Все в порядке, Джа?
- Конечно, Джа, Я-ман вечно живой.
- Одна любовь, Джа, - ответил его приятель и протянул ему манго.
Инстинктивно Айван хотел схватить вора, но, поглядев на него, решил этого не делать.
Поймав на себе взгляд Айвана, вор удостоил его коварной, почти заговорщической улыбки и надменно проговорил:
- Мир сей принадлежит Богу, значит, и плоды его.
- Твоя правда, Джа, - согласился приятель и откусил от плода.
Возможно, но Бог не посылал тебя жать их там, где ты не сеял, подумал Айван.
- Чо! - проговорил продавец льда. - По этим ты не можешь судить обо всех. Это не настоящие Раста. Настоящий Раста - это просто человек. Эти грязные криминалы отрастили бороды и патлы, чтобы скрыться от полиции.
Он метнул на парней гневный взгляд и, словно отмахиваясь от них, крикнул:
- Идите отсюда, воры проклятые! У вас и матери, наверное, не было никогда. Побрей голову и иди ищи работу, человек.
Лохматые молодцы пошли прочь, посмеиваясь и поедая манго.
Было в этом случае что-то такое, что вывело Айвана из равновесия. И не в том дело, что плод манго был для женщины такой уж большой потерей. Но высокомерная дерзость этих молодчиков и его неспособность что-либо предпринять привели его в ярость. Странной показалась и сама идея воровать фрукты, которые в его деревне весь сезон доступны каждому. А уж воровать у старой женщины и делать это в открытую, не стесняясь? Да, выбрать в этом городе свой путь будет очень и очень непросто. Город оказался гораздо больше, жарче, пыльнее, шумнее, переполненнее, суматошнее и беспорядочнее, чем он мог себе представить.
Но, хотя и было в нем что-то устрашающее, Кингстон не мог не будоражить: город тайн и безграничных возможностей. Айван заломил шляпу, как это делают любители праздных прогулок, с трудом взвалил на себя поклажу и отправился на поиски мисс Дэйзи. Он двигался медленно из-за громоздких коробок, с трудом вспоминая указанный ему маршрут, такой простой и прямой, когда о нем рассказывали, а теперь вдруг такой запутанный и неопределенный. К тому же на каждом шагу его поджидал новый спектакль и привлекал к себе его внимание.
Айван готов был уже признаться, что безнадежно заблудился и ему придется снова расспрашивать о маршруте, когда он вышел на угол, где стояла, дружески общаясь, группа парней. Ему показалось, что при его приближении разговоры стихли. Айван подумал, что глаза прожже-ных городских парней и крутых знатоков улицы критически его изучают. Он ускорил шаги, чтобы показаться человеком, который спешит по своим делам. Затем, чувствуя, что это не срабатывает, напротив, замедлил их, желая продемонстрировать, что идет налегке. С величайшим усилием Айван заставил себя повернуться в их сторону, когда проходил мимо, ведь куда естественнее было бы не просто тупо уставиться перед собой, а бросить взгляд на них. Но когда с заранее отрепетированной беззаботностью он оглянулся, оказалось, что на него никто не смотрит. Парни улыбались друг другу и смотрели в разные стороны, не обращая на него никакого внимания. Айван отвернулся и пошел быстрее, чувствуя, как пылают его уши и щеки. Подозревая всех и вся, он чувствовал себя не в своей тарелке, как будто стал вдруг обладателем какого-то бросающегося в глаза дефекта. Позади раздался взрыв смеха, и ему послышалось, как кто-то из парней протянул с деланным изумлением:
- Бог мой - деревня-едет-в-город! Пусть они смеются, ман. Они думают, что я дурачок такой, ничего, скоро они убедятся, что я не просто паренек-из-деревни. Наступит день, когда все эти городские узнают, кто я такой, и благословят меня. Я покажу им всем, кого зовут Риган, черт возьми. На мгновение Айвана ослепил гнев, и он перестал понимать, где находится. Он уже стал великим певцом, знаменитым, шикарным, утонченным и обожаемым теми самыми парнями, чей смех до сих пор звучал в его ушах.
БИП! БИП! Айван готов уже был уступить дорогу проезжающей машине, когда услышал насмешливый повелительный голос:
- Эй, деревня, давай в сторону, ман, двигайся!
Опять это слово. Айван в бешенстве обернулся и к своему удивлению увидел перед собой вовсе не автомобиль своей мечты, а всего-навсего самодельную ручную тележку в виде грузовичка, с вращающимся рулем и сигналом. Тележку толкал коренастый круглолицый паренек его возраста.
- Подожди, - протянул Айван, - с каких это пор городская дорога стала твоей?
- Чо. Ты должен видеть, где идешь, ман, - сказал парень более мягко.
Айвана поразило, насколько его фигура напоминает фигуру Дадуса, и ярость оставила его.
- Эй! Не знаешь ли, как проехать на Милк Лэйн?
- Может, знаю, а может, и нет. Ты спрашиваешь, чтобы спросить? Или нанимаешь транспорт? - спросил он, разглядывая коробки Айвана. - Есть у тебя деньги? Деньги есть - можешь ехать куда угодно, а если нет - ты попал. Сиди тогда дома.
Хвастливый маленький говнюк, подумал Айван. Говорит о деньгах! Можно подумать, что он знает, сколько у меня денег. Он с трудом удержался от того, чтобы не продемонстрировать всю свою пачку, и вместо этого спросил уклончиво:
- Ладно, сколько стоит?
- Пятьдесят центов и помочь мне толкать.
Айван прикинул. Если Милк Лэйн близко, парень загнул цену. А если далеко, цена, кажется, правильная. С другой стороны, коробки тяжелые и неудобные, а с таким проводником он сумеет избежать двойного унижения - не заблудится и не будет спрашивать дорогу у незнакомых людей.
- Решай быстрее, ман, говори! - потребовал парень с видом человека, опаздывающего на важную встречу.
Айван рассмеялся:
- Не горячись, молодой бвай, ты уже в деле,
- Решили, ман, - согласился парень.
Айван с облегчением вздохнул, когда его коробки погрузили на тележку. Парень оказался блестящим проводником, хотя и вел себя несколько заносчиво. Он пространно разглагольствовал о попадающихся на их пути местах и людях. Кажется, он принял Айвана за своего и сыпал предостережениями и советами: как обойти ловушки города и, прежде всего, как отшить от себя проходимцев. Айван внимательно прислушивался к нему, ничего не говорил, а только мычал время от времени в знак согласия.
- Что за дела? Давай-ка остановимся, ман! - внезапно крикнул парень и всем своим весом остановил тележку возле автобусной остановки. - Ты, что ли, не видишь красный свет, ман? Красный свет - значит, надо остановиться, понимаешь? Кто только что из деревни приехал, потому и попадает под колеса, что этого не знает. - И действительно, по улице перед ними в несколько рядов поехали автомобили.
- Что происходит, Винстон? - парень крикнул другому парню, который сидел в тележке на той стороне улицы. "Винстон" ничего не ответил, и спутник Айвана заговорил оживленнее.
- О чем я тебе и говорил, ман, - сказал он Айвану. - Никому здесь нельзя верить, понял. Знаешь как давно этот сукин сын не отдает мне долг? Но сегодня он меня не проведет, понял. - Парень становился все более разгоряченным. - Эй, мне нужны мои деньги сегодня! Ты слышишь? - грозно прокричал он и направился к парню, оставив тележку с Айваном посреди улицы. Потом остановился и застыл в недоумении, совершенно сбитый с толку.
- Эй, - проговорил он Айвану, словно его постигло внезапное озарение. - Я все понял. К нему, ман, надо идти тебе. Пять долларов у него есть, давай иди, - настаивал он.
Это внезапное доверие польстило Айвану. Он почувствовал, что готов ринуться и доказать, кто он такой, продемонстрировать свой ум и силу этому проходимцу "Винстону".
- Не волнуйся, ман. Ты их получишь, - заверил он парня.
Заломив края шляпы и напустив на себя важность, он с немалым трудом перебрался через улицу. Но с приближением к "Винстону" его уверенность стала таять. Поначалу он думал, что парень захочет удрать от него, чтобы избежать столкновения, но "Винстон" как ни в чем не бывало развалился на своей тележке, удовлетворенно пожевывал стебель сахарного тростника и на приближение Айвана никак не реагировал.
- Эй, Винстон! - крикнул Айван. Парень смотрел в другую сторону, словно и не слышал.
- Эй, ман, я с тобой говорю, - настаивал Айван.
"Винстон" удивленно посмотрел на него.
- Со мной?
Вдруг Айван, смутившись, сообразил, что не знает даже имени своего нового друга.
- Да, ты, ман... один мой друг... - парень вон там... - Он показал рукой через улицу, - послал меня забрать его деньги, ман. Да, ман, он сказал, что у тебя его деньги. - Тон Айвана становился все настойчивее, но "Винстон" глядел на него в полном непонимании. Парень казался тормознутым - дурак-дураком - по крайней мере, вел себя так, "играл в дурачка, чтобы обдурить умного", как говорил Маас Натти. Внезапно Айван пришел в ярость. Какие насмешники! Эти презрительные манеры городских пижонов - если он из деревни, это еще не значит, что он дурак. "Винстон" сейчас узнает.
- Эй, Винстон-ман. Человек послал меня за деньгами, - сказал он и протянул руку.
- Но меня зовут не Винстон, ман. Где он сам? Человек, что послал тебя? - Парень в недоумении посмотрел через улицу.
- Он там, ман, - Айван указал через плечо и, следуя за пустым взглядом парня, сам обернулся посмотреть туда, где стояла тележка с его коробками. Высматривая ее во все глаза - возможно, ее перевезли на другую сторону или за перекресток, - он никак не мог поверить в случившееся, все еще надеялся увидеть маленький ручной грузовик.
- Эй! Ну-ка назад с моими вещами. Стой! Вернись! - Айван попытался перебежать через улицу, но оживленное движение не позволило ему это сделать.
- В чем дело? Ты спятил, что ли? - раздался гневный голос из кабины едва не сбившего его грузовика.
- Не надо так рисковать, ман. - Парень, который не был Винстоном, положил ему руку на плечо. - Что случилось?
Айван в отчаянии рвался перебежать улицу и даже не мог рассказать "Винстону", как его одурачили.
- Все в порядке, ман, просто мне надо кое- кого найти, - объяснил он.
Когда зажегся зеленый, он помчался через улицу. "Я найду этого чертова парня... Все до единой мои вещи в его тележке. Как я мог допустить, чтобы меня так обманули? По какой дороге он поехал - по той? Или по этой? Иисусе, все мои вещи до единой. И деньги для матери. Я найду этого сукина сына. Должен найти. Кровь ему пущу.
Он беспомощно бегал по людным тротуарам, заглядывал в пустые переулки, переходил широкие улицы, и с каждой минутой отчаяние его росло. Наконец он остановился. "Подожди-ка. Полиция... надо искать полицию". Он стал высматривать полицейского и, сделав несколько кругов, привлек к себе внимание людей.
- Что с тобой, сынок? Что-то случилось? - с материнским участием спросила женщина, стоявшая у лотка.
- Полиция... я ищу полицию. У меня вещи украли, - сказал Айван.
В ее глазах мелькнуло сочувствие.
- Бедняжка, - сказала она, - ты, наверное, только что из деревни приехал, да? Эта полиция только одно и знает - мешать людям и требовать эти дурацкие лицензии; а когда что-нибудь плохое случается, их никогда нет на месте, - засуетилась она и огляделась по сторонам. Не заметив нигде полицейского, она вдруг истошно завопила:
- На помощь! Убивают! Полиция! - Крик прозвучал так внезапно и громко, что Айван в изумлении отшатнулся. - Ни черта они не придут, - сказала женщина уверенно, после чего обратилась к Айвану голосом, располагающим к беседе:
- Расскажи-ка мне теперь, что случилось? Пока он рассказывал свою историю, вокруг стала собираться любопытствующая толпа.
- Что случилось, мэм?
- Да не со мной, а вот с этим бедным пареньком, - сказала собеседница Айвана и показала в его сторону. - Какой-то вор-негодяй облапошил бедного мальчишку.
- Вот досада-то какая, да и паренек такой пригожий.
Смущенный до глубины души, Айван стал объектом всеобщего сострадания: женщины возмущались, мужчины качали головами и негромко переговаривались.
- На помощь! Убивают! Полиция! - снова завопила пожилая женщина, заглушив голоса сочувствия.
- Имей сердце, молодой бвай, все, что ни случается, - к лучшему.
- Чо, вор никогда не преуспеет, знай это.
- Что за жизнь такая? - размышлял другой. - И как только люди могут воровать так?
Айван был удивлен тем, с какой быстротой собралась толпа и превратила его из одинокого незнакомца в центральную фигуру общественного внимания. Непосредственность реакции женщины, ее теплота и озабоченность согрели Айвана, хотя такие слова, как "бедный мальчишка" и "пригожий паренек", смутили его до глубины души и даже наполнили запретным чувством жалости к самому себе. Он наверняка бы уступил не подобающим настоящему мужчине слезам, если бы не констебль, который придал делу практический ход.
Выслушав историю и тщательно записав приметы вора и описание его тележки-грузовика, констебль, прихватив с собой Айвана, отправился по известным ему стоянкам тележек. К великому удивлению Айвана, их сопровождала немалая толпа: люди не нашли лучше способа скоротать этот день, чем узнать конец этой истории. Они говорили о нечистоплотности "всех этих парней-возчиков" и увлеклись игрой в "если б я был судьей": кто придумает самое оригинальное и болезненное наказание для вора и ему подобных. С Айваном и констеблем во главе процессии они посетили парк, рынок, железнодорожный вокзал, торговые центры, где возчики со своими тележками ожидали заказов. Но среди них не оказалось ни проходимца, ни его тележки.
Уже почти стемнело, когда Айван, голодный, падая с ног от усталости, натерший мозоли и приунывший духом, дотащился до Милк Лэйн. Он увидел узкую пыльную тропинку, с обеих сторон ограниченную высокими железными оградами, за которыми располагались дворики и арендуемые комнаты, жилье городской бедноты, которой повезло чуть больше других. Переулок был слабо освещен. Из-за оград доносился гул разговоров, звуки музыки в радиоприемниках, запахи еды - время близилось к ужину. Расположившись за столом под одним-единственным уличным фонарем, компания молодежи громко играла за столиком в домино.
Бвай! Я поверить не могу, что еще утром был во дворе у бабушки. Не может быть, чтобы столько случилось за один день. Маас Натти, Дадус, Мирриам - они уже так далеко, словно в другой стране. Все это уже история. Ммм, кто-то жарит рыбу - как вкусно пахнет! Бвай, если бы я был в деревне, бабушка приготовила бы уже ужин, - где же ты, бвай? Дураком прикидываешься, словно не знаешь, что бабушка умерла,,. И жизни той больше нет, конец ей пришел...
Кажется, это и есть нужное место... Точно, оно самое. Интересно, мама сейчас здесь? Так вот где, оказывается, она живет. У нее, должно быть, найдется что-нибудь поесть. Бвай, как я устал! Сколько миль я протопал сегодня, а? Крута дорожка и горяча, Господи. Ботинки к тому же жмут, аж ноги обжигают. Но это точно здесь - спрошу-ка у этих бваев.
Айван, на которого игроки не обращали внимания, едва волоча ноги, направился в их сторону. Парни чуть старше его чувствовали себя легко и непринужденно, громко кричали и смеялись. Их поведение и остроты, сама аура принадлежности к городскому вечеру поставили Айвана в тупик. Особенно высокий черный парень, который в своих черных очках казался еще чернее. Это явно был вожак; с бородкой и в лихом черном берете, с золотой серьгой в ухе, он оказывался центром всех разговоров, своим громким повелительным голосом и броским стилем игры выделяясь среди остальных. На Айвана он произвел сильное впечатление. Я и не думал, что мужчины могут носить кольца в ушах и никому нет до этого дела! Без сомнения, это может быть только плохой человек. Крышка стола так и подпрыгивала, когда парень в залихватской манере выставлял костяшки.
- Хэй! Ты такую игру когда-нибудь видел? - хвастался он. - Сколько у тебя осталось?
- Две штуки.
- Две? Правда? А у твоего партнера? Вижу- вижу, но я не проиграю, не проиграю, черт побери! - Он держал все костяшки в одной ладони, а другую ладонь угрожающе занес над головой, словно уже знал свой следующий ход. Медленно поворачивая голову, он изучал расклад костяшек на столе, "читая и считывая" с явной озабоченностью.
- Эй, не знаете, здесь ли живет эта женщина? - робко спросил Айван, протягивая бумажку с адресом мисс Дэйзи.
Высокий парень быстро бросил взгляд на бумажку и, не отрывая глаз от костяшек, с видом крайне занятого человека указал в сторону цинковой ограды напротив.
- Через этот двор, туда. - От Айвана он отделался одним коротким жестом. - Мой ход, да? Все, я вышел. Ях! Ях! Ях! - С намеренной драматичностью и с триумфальным возгласом перед каждым ходом он выставил одну за другой все три оставшиеся у него костяшки.
Айван пошел своей дорогой. Так, значит, он все-таки нашел маму, которая, если верить этому парню, живет за цинковой оградой. В последние годы он редко ее видел. Узнает ли она его? Воспоминания Айвана о матери были отрывочными и расплывчатыми. По мере того как момент встречи приближался, он все больше переживал, какой прием его ожидает, и его одолевала тревога. А как рассказать ей о пропаже денег и "сувениров" от жителей нашей округи? Пройдя через ворота, он вошел в длинный двор, в центре которого стоял полуразвалившийся дом, который, казалось, строили как-то стихийно, несогласованно, без предварительного плана, по частям, насколько позволяли материалы и случай. Средняя часть, деревянная, выглядела совсем старой. Другая, тоже деревянная, была поновее. С обеих сторон их стискивали пристройки из бетонных блоков, несомненно, самые последние по времени.
Во дворе с сухой утрамбованной землей росли только два больших дерева манго, чьи кроны отбрасывали на дом тень. Айван смотрел на ряд дверей, к каждой из которых вели деревянные ступеньки. Некоторые двери были открыты, и свет из них падал во двор. В дверных проемах, а то и прямо на ступеньках сидели женщины, наблюдая, как на угольных печках, установленных прямо на земле, готовится вечерняя еда. Они молча поднимали глаза, пока он приближался.
Я ищу женщину по имени мисс Дэйзи.
- Мисс Дэйзи? А чего ты от нее хочешь? - спросила одна из них подозрительно.
- Это моя мама, мэм, - ответил Айван.
Отношение женщины немедленно изменилось.
"Так ты сын Дэйзи? А я и не знала. Она будет рада тебя увидеть. Вон туда". Женщина указала на закрытую дверь, откуда сквозь щель слабо пробивался свет.
Мисс Дэйзи лежала на кровати, занимавшей почти всю комнату. Глядя на свисавшую с потолка лампочку без абажура, она ощущала, как ее тело прогибает пружины. Она чувствовала в теле свинцовую тяжесть, окоченение, словно уже утратила все чувства и не могла больше двигаться. Сегодня четверг, день очищения, ей пришлось готовить еду и обслуживать семейный ужин.
Ползая на коленях по грубому дощатому полу, отчищая и отмывая его кокосовой щеткой, она заработала обжигающую боль в коленках, которые стали теперь грубым бесцветным пятном из крепкой мозолистой кожи. Ее спина и плечи сгорбились. Спина была как окостеневшая, и никакие лекарства не могли избавить от боли надолго. Она ворочалась и извивалась на кровати, тщетно стараясь найти такое положение, при котором боль хоть немного утихла бы. Внезапно ей прострелило спину так, что прервалось дыхание. Как жарко! Быть может, приоткрыть дверь и впустить немного свежего воздуха? Нет, слишком много там злобы. И с каждым новым днем, который посылает нам Божья доброта, становится все хуже и хуже. Пусть дверь будет за крыта.
Она потянулась за мокрой тряпкой, чтобы обтереть потное лицо. Тряпка была теплой. Она
взглянула на большой образ Иисуса на стене. Какой все-таки красивый! Священник привез из Америки. Честное слово, какая красота! Ярко-голубые глаза словно мерцают в глубине, и золотистые волосы сияют аурой света и святости. В одной руке Он держит крест, в другой - длинный посох. Иисус Добрый Пастырь. Лицо Его наполняли несказанное сострадание, любовь и печаль. Печаль эта - от боли. Сердце Его было зримым: ярко-алое, оно утыкано острыми шипами. Он понимает, что такое страдание. Внезапно ее сердце переполнилось болью сочувствия, и она, сама того не сознавая, запела в медленном печальном ритме:
Король любви сей Пастырь мой, Его любовью я увенчана. Сама я кто, когда б не Он, А Он со мной навечно.
Она расслабилась и закрыла глаза. Пусть дверь останется закрытой. Слишком много злобы и греха в этом Кингстоне. Покрепче закрывайте двери. Масса Иисус - вот ее лучший друг.
Она, должно быть, голодная, она должна быть голодной. Ее разбитое тело слишком устало и не чувствует голода, но она обязана поесть. Найдется ли в комнате что-нибудь съестное? Банка сардин. Да-да, она уверена, что банка эта лежит в коробке под кроватью. Банка сардин и крем-содовое печенье. Надо еще немного полежать, а потом подняться и поесть. Но сначала унять боль в спине. Только представьте себе эту женщину, а? Она еще смеет говорить, что она христианка, рожденная, крещеная и спасенная во Христе, и никогда ни у кого не ворует. Послушайте ее только, она говорит, что видела, будто бы Дэйзи ворует ее еду, хотя она платит ей на два доллара больше, и, значит, Дэйзи может сама купить себе еды. Что за гнусная женщина, а? И как только она может говорить, что платит ей на два доллара больше? Ведь если бы я и вправду воровала еду, у меня бы тут стояла полная тарелка риса, и бобы, и мясная отбивная с подливкой, все, что остается после ее обедов. Ворую еду! Представьте только себе, что я, Дэйзи Мартин, ворую еду? Она, наверное, в нашей деревне побывала и видела, что творится у моей мамы на дворе. Почему же она такая гнусная? В последние дни вся еда у меня в горле застревает. Азии, но ведь правду говорят: "Что для бедного грех, то для черного преступление". Оскорбленная гордость наполнила ее яростью и унесла мысли прочь от больной спины.
В первое время такого рода вещи обижали се так сильно, что даже слезы подкатывали к глазам. Но сейчас она уже не в силах обижаться. От всей этой независимости я давно устала... очень устала. Весь день сегодня в ушах что-то звенит. Кажется, кто-то зовет ее - кто? И левый глаз дергается - к встрече. Чо! Кому, интересно знать, она понадобилась? Мисс Дэйзи погрузилась в состояние лихорадочной дремы. Странные образы колыхались в ее сознании, и ей привиделось, что ее зовут - зовут знакомым голосом, который она так и не сумела узнать.
Айван занервничал и стал звать громче: "Мисс Дэйзи! Мисс Дэйзи! " Нет ответа. Но свет там горел, и когда он приник ухом к двери, ему послышалось чье-то хриплое дыхание.
- Мисс Дэйзи... Мама.
- А? Что? Кто там?
- Это я, мама, Айван.
- Айван... Айван? Сейчас открою.
Дверь немного приоткрылась, и сонное недоверчивое лицо глянуло на него.
Потом дверь распахнулась шире, и она отступила назад. "Входи".
Мать и сын смотрели друг на друга. Ее лицо опухло от сна и усталости, но за этой неестественной опухлостью скрывались туго натянутые линии боли и истощения. Движения ее были окостеневшие, как у очень старого человека, старше, чем мисс Аманда в ее последние годы. Слова сами слетели с уст Айвана, прежде чем он смог их остановить:
- Мама... ты больна.
- Айван, что случилось с бабушкой? Почему ты уехал из деревни? Зачем приехал в город? - она выпалила эти вопросы, как из пушки, и они заполнили возникшую было неловкую тишину.
- Бабушка умерла.
- Умерла? Но почему я ничего не знаю?
- Мы посылали телеграмму - она вернулась обратно.
- А когда ее будут хоронить?
- Уже похоронили.
- Уже похоронили? Уже похоронили? - Ее голос сломался, когда к ней пришло понимание. - Уже похоронили, и я никогда не попаду на ее похороны? О Боже, Боже, Боже! - Казалось, сила в ногах оставила ее, и она в приступе безотчетного горя свалилась на кровать.
Айван стоял рядом, неловко поглаживая ее по плечу.
- Не надо плакать.
- Но это моя мама. Я должна плакать.
Он чувствовал себя беспомощным и стыдился своих жалких и ничтожных слов. Ему хотелось утешить ее, обнять, но он не мог даже обвить руками эту усталую плачущую незнакомую женщину, свою мать, которая лежала на кровати и рыдала без слез.
- О Боже, Боже.
Айван в волнении осматривал комнату, стараясь не глядеть на мать. Комната была маленькой, удушливой и тесной. Здесь нельзя жить, здесь можно или спать, или умирать. В изумлении он смотрел на образ Иисуса. Какие голубые глаза! Какая розовая кожа на лице! Кажется, она светится, и это делает его глаза влажными. Единственное, что в комнате росло, был цветок в горшке на столе. Один-единственный. Но какой-то очень странный. Чем именно? Он никогда еще не видел таких сухих и поникших цветов. Потом он рассмотрит его поближе. Откуда-то издалека подкралась тихая музыка. Музыка ку-мина? У них в городе есть кумина? Надо будет спросить. Ну конечно же, барабаны и псалмопение, что тихо подкрались к нему как что-то воображаемое или вспоминаемое, и есть кумина. Но что-то в ней не то. Рыдания матери постепенно затихли, и звук донесся яснее, но все равно он был невыносимо печальным и в своей печали почти нереальным. Гипнотическая мелодия, тяжелый ритм. Старая тема на новые слова:
Злодеи увели час в рабский плен, Заставили воспеть нашу песнь. Но как мы воспоем Песню Короля Альфа На этой странной земле!
Мисс Дэйзи спросила:
- Так что же случилось с землей?
- Бабушка продала ее еще при жизни.
Айван увидел, что его слова потрясли ее, когда она поняла, что больше нет того клочка земли, куда она может вернуться, места хранения традиции, центра, вокруг которого вращалось существование их семьи. Он быстро объяснил все про договор с Маас Натти. Но теперь она задавала вопросы чисто машинально, где-то в глубине души ответ ей был уже неважен.
- А что случилось с деньгами?
- Она попросила устроить ей великие похороны.
- Да? Все деньги израсходовали на похороны? И я на них не попаду? О Боже! Она встряхнула головой в горестном смирении, и на минуту показалось, что она снова зарыдает. Но все тем же безжизненным голосом она возобновила свои вопросы.
- Так, значит, все деньги истрачены?
- Этого вопроса он боялся больше всего! Как объяснить ей потерю такой уймы денег и еды? С первого взгляда на ее комнату он понял, что ни того, ни другого у нее нет. Наверное, лучше сказать, что все деньги израсходованы.
- Немного осталось.
- Что случилось? Они у тебя?
Айван кивнул, не зная, как все рассказать, потом полез в карман и достал оттуда кучу измятых банкнот. Это была половина из того, что у него осталось. Он испытывал чувство вины, но здравый смысл велел ему попридержать кое-что для себя.
Она едва взглянула на деньги.
- И это все?
- Да.
Она посмотрела на него. Айван чувствовал, как прилив стыда обжигает все его существо, но она о деньгах и не думала. Она прекрасно понимала, что, несмотря на всю боль и истощение, ей придется сейчас вызвать откуда-то свои так долго откладываемые материнские полномочия, равно как и силу, и энергию, чтобы заставить его к ней прислушаться.
- Как же ты поедешь в деревню так поздно? - лицемерно спросила она, притворяясь, что он - простой передатчик сообщения, хотя, пока она произносила эту фразу, он уже отрицательно покачал головой.
- Я не еду в деревню, - сказал он мягко.
- Где же ты собираешься остановиться? Здесь нельзя, сам понимаешь... - Она обвела рукой тесно заставленную комнату.
- Я останусь в городе.
- Думаешь, в городе легко? Как ты собираешься жить?
- Я петь буду, знаешь, мама, я запишу пластинку.
Она раздраженно причмокнула, выражая свое решительное неодобрение и глядя на него так, будто он сумасшедший или глупый-преглупый ребенок.
- Ты шутишь, да?
- В крайнем случае устроюсь на работу. - Его голос был мрачным и упрямым.
- Айван, Айван, дитя мое, - что ты будешь делать? На какую работу? Вон там на углу собираются криминалы - идут срывают замки и врываются к людям в дома и в магазины.
- Зачем вы так со мной говорите, мама? - горячо выкрикнул он. - Я вовсе не криминал.
- Не задавай мне своих глупых вопросов. Завтра же ты вернешься в деревню. Страх неожиданно придал ей силы и уверенности. Она обстоятельно и страстно описала трудности и лишения городской жизни, изобразила свою собственную жизнь, одиночество и страх, тяжелую работу, которая высосала из нее жизнь и молодость, нищенский заработок, ежедневные оскорбления.
Но что бы она ни говорила, Айван настаивал на том, что никуда не поедет. Он собирается достичь кое-чего; она будет им гордиться.
- Ааиие, мальчик мой, - заскулила она, - все говорят точно так же, все молодые бваи - как один. Но смотри, что происходит: один идет в тюрьму, другой на виселицу. Того из пистолета застрелили, этого ножом зарезали, этот пьяницей стал.
- Мама, ничего такого со мной не случится! Со мной все будет по-другому. Когда я был еще совсем маленьким, я уже знал, что должен сделать что-то в этом мире. Это мой шанс. Я не могу вернуться. Ни за что. Он стоял перед ней, задетый за живое, дерзкий, но убежденный в своей правоте.
- Ты голоден? - негромко спросила она. - Я не готовлю теперь помногу, но для тебя кое- что найдется.
Айван кивнул.
Она открыла банку сардин и положила перед ним крохотные рыбешки и немного печенья. Потом вышла во двор и принесла кружку во-дьг, в которой размешала коричневый сахар. Села на кровать и молча стала смотреть за тем, как он ест. Он справился с едой очень быстро. Она встала и начала что-то искать в ящике.
- Ладно, - сказала она все тем же безжизненным тоном, - раз ты все уже решил, я дам тебе имя человека, который тебе поможет. - Она полистала Библию и вынула оттуда визитную карточку. - Если будешь хорошо себя вести, он постарается найти тебе работу.
Айван глянул на карточку.
- Священник?
- Да. Он тебе поможет. Айван посмотрел с недоверием.
- О'кей, мама, спасибо. - И двинулся к двери.
- Айван, подожди!
Он медленно обернулся. Она безвольно лежала на кровати.
- У тебя есть деньги? Возьми эти. Она протянула ему несколько банкнот из тех, что он только что ей дал.
- Все в порядке, мама, я продал несколько своих коз и свинью.
- И ты не привез мне из деревни даже несколько манго?
- Урожай манго был в этом году плохой, - соврал он, и стыдясь себя, быстрым шагом вышел.
Когда дверь за сыном захлопнулась, мисс Дэйзи долго еще лежала молча и неподвижно. Потом поднялась с кровати и встала на мозолистые колени перед образом Иисуса Доброго Пастыря. Раскачиваясь и кланяясь, кланяясь и раскачиваясь, мисс Дэйзи Мартин пристально смотрела на Кровоточащее Сердце Иисуса и молилась за своего сына, чтобы "даже если тысяча дьяволов спутают его шаги, ни один из них не схватил его быстро".
Воздух - теплый, сумеречный, пропитанный ароматами пищи, дыма костров и долетающим издали сладким запахом ганджи - ласково гладил кожу Айвана. Удары барабанов и псалмопение смолкли, но пурпурная ночь была как живая. Из темноты соседнего двора донеслась песня: женщина пела глубоким хрипло-сексуальным голосом. Мужской голос твердил что-то невразумительное. Женщина смеялась довольно дразняще.
Тяжесть, навалившаяся на Айвана, постепенно его покидала. Его кровь заиграла от вибраций звуков и запахов. Это было великим утешением после той гнетущей атмосферы, которую он почувствовал в запертой комнате своей матери. Он вдруг понял, как рад быть подальше от этой подавленной и печальной женщины, и тут же устыдился своего чувства.
Теплый ветерок, овеявший его тело, принес с собой звуки низкого женского голоса. Радио играло негромко. Айван испытывал невыразимую тоску, один-одинешенек в этой темноте, и одиночество предстало ему в совершенно незнакомом свете. Стремительный поток жаркой крови пульсировал в его членах и наполнял голову, затем подступал к чреслам. Он чувствовал, что там у него твердеет, удлиняется, пульсирует с болезненной настойчивостью. Никогда в жизни он еще не ощущал прилив сексуального желания так остро и неуправляемо, так настоятельно.
Айван ускорил шаг, хотя и не знал толком, куда держать путь, ибо он был молодым и сильным и еще не научился страху - или по крайней мере тому, чего следует бояться.
Игроки в домино еще не разошлись. Быть может, стоит с ними познакомиться? Особенно
ему хотелось поближе узнать того броского высокого парня, которого они звали Жозе. Ему казалось, что он именно такой, каким Айван хочет когда-нибудь стать: стильный и самоуверенный городской красавец. Но как подойти к ним? Вспомнив смешки парней на перекрестке, он медленно направился к играющим, готовый дать задний ход при малейшем проявлении неуважения. Этого, однако, не понадобилось.
- Ну как? - небрежно спросил Жозе, не поднимая глаз. - Нашел Дэйзи?
- Да, знаешь, - протянул Айван и, ободренный, остановился возле стола. Один из игроков вызывающе шлепнул костяшкой по столу.
- Подожди. Он хвастает так, да? - усмехнулся партнер Жозе.
- Что он играет, четыре? - спросил Жозе со смехом. - Иисусе, я этого не вынесу. - Он поставил костяшку. - Смотри! Что, игра не кончена? - Он глянул на Айвана с заговорщической улыбкой. Айван тоже улыбнулся и одобрительно кивнул.
- Значит... Дэйзи твоя мать? - спросил Жозе. - Да.
- Меня зовут Жозе, я тут все держу на контроле. Если что понадобится - спроси Жозе. Я всегда тут, просто спроси любого, понимаешь?
- Бриз прохладный, - сказал Айван, выдавая свое деревенское происхождение. - Мое имя Айван, но меня зовут Риган.
Подспудный смех стал набирать силу, пока Жозе его не пресек.
- Твой ход, ман. Над чем вы смеетесь? Айван почувствовал прилив благодарности.
- Итак, - размышлял Жозе, проверяя костяшки в руке, - ты продал землю в деревне и приехал жить в город?
Это было наполовину утверждение, наполовину предположение. Из-за стекол темных очков он наблюдал за Айваном, но голос его не выдавал.
- Да, можно сказать и так, - согласился Айван.
- Я понимаю, что ты задумал, - задумчиво проговорил Жозе. - Я понимаю, что ты задумал. - Он выставил последние три костяшки и показал пустую ладонь. - Все! Я не буду больше играть, пока вы не расплатитесь. Слишком много уже задолжали. У меня хватает дел в городе, чтобы играть с балаболами, которым не чем платить. Правильно, Риган? - обратился он к Айвану.
- Справедливо, Жозе, - согласился Айван. Снова приглушенные смешки. Жозе смерил обидчиков строгим взглядом.
Эта открыто предлагаемая дружба польстила Айвану. Он хотел сказать что-нибудь такое, что восхитило бы всех, доказало бы им, что хоть он и новенький, но вовсе не деревенский олух. Но что? Вдохновение посетило его своевременно. Одним из главных городских развлечений и источником домыслов и гаданий в деревне был показ движущихся картинок, так завлекающе рекламируемый в газетах. Как же называется кинотеатр? Первое, что пришло ему на ум, - "Риальто". Стараясь ничем не выдавать изменений в голосе, он спросил:
- А ты знаешь, что сегодня в "Риальто"?
- О, - Жозе выказал немалое удивление. - Только что из деревни приехал, а уже знаешь про "Риальто"?
- Читал о нем, ман, - сказал Айван и пренебрежительно пожал плечами.
Жозе посмотрел на него, словно говоря: с тобой, кажется, все в порядке, деревенский паренек.
- Что, братан, хочешь съездить в "Риальто "? - спросил он.
- Было бы неплохо, - протянул Айван, как бы говоря, что это лучше, чем ничего, хотя и не дело первостепенной важности.
Но что может быть лучше, чем попасть первый раз в кино в первый же день своего пребывания в городе, да еще с таким прожженым знатоком городской жизни, как Жозе? Айван все еще не мог понять, что именно предлагает ему Жозе и не хотел казаться слишком нетерпеливым или бесцеремонным.
- Тогда поехали. - Жозе поднялся.
- Ты говоришь - с тобой поехали?
- Да, ман, почему бы и нет? - сказал Жозе. Айван был так счастлив, что и не подумал о тех хитрых улыбках, которыми обменялись другие игроки. Жозе, слегка припадая на левую ногу, словно она была короче, чем правая, вызывающей походкой шел по переулку в сопровождении Айвана, который, чуть подпрыгивая, тоже подпускал городского шика в свою походку.
- Да, брат, как вижу, ты уже братан с понятиями. Я покажу тебе кое-какие хитрости. Тебе нужно немного образования. Никто лучше меня не знает этот город - в нем я родился и в нем вырос.
- Бвай, - сказал Айван, - я уже чувствую, что полюблю этот город, знаешь.
- Нет проблем, ман, - согласился Жозе и повернул во дворик, где к дереву цепью был прикован мотоцикл. - Видишь, какой кабриолет? - сказал он с гордостью.
- Вот это да! - восхищенно прошептал Айван. Он смотрел на гладкую машину, чьи металлические дуги и крылья поблескивали в лунном свете, и у него перехватило дыхание.
- Жозе, - выдохнул он, - так это твой?
Его уважение к Жозе росло с каждой секундой, пока он гадал, как Жозе сумел стать владельцем такого изумительного мотоцикла.
- В каком-то смысле, да, - беспечно сказал Жозе. - Я использую его в своей работе. - Больше он ничего не объяснил.
- Вот это зверь, ман. Красавец.
- Запрыгивай, ман, и теперь только вперед, - скомандовал Жозе, заводя мотоцикл. Он раскурил длинный страто-крузер, конусообразную бумагу, начиненную смесью табака и ганджи, пока Айван устраивался сзади. - Время поджимает, ман, время поджимает. Ай, ман, а ты когда-нибудь ездил на таком?
- Много раз, - легко соврал Айван.
- Отлично, тогда ты должен знать, что ноги следует держать подальше от глушителя. А то прислонишь их - и ты попал!
Мотоцикл затрясся по покрытому рытвинами переулку, оставляя за собой клубы дыма вперемешку с пылью, прежде чем, запнувшись, перешел на ровный гул и покатил по ровному асфальту. От ускорения Айван подался назад и чуть не слетел с седла.
- Держись как следует, братишка, - предупредил Жозе и вырулил на освещенную улицу. Одной рукой придерживая шляпу, другой вцепившись в седло, Айван выглядывал из-за плеча Жозе на поток ослепительных встречных огней, очарованный стремительным ощущением скорости, более чистым и возбуждающим, чем в автобусе. Эта езда по гладкому асфальту больше была похожа на полет! Ветер хлестал по глазам, забивая их пылинками и копотью, и потому проносящийся мимо него мир воспринимался сквозь завесу слез.
И что это был за мир! Город совершенно преобразился. Днем он был недоброжелательным, тягостным, каждый его недостаток, каждое бельмо были выставлены напоказ; город пугал и угрожал. Сейчас под флером темноты скрылись все его недостатки, и только искрящиеся оазисы света и цвета, сияющие, как драгоценности, играли на фоне черного бархата. Пурпурные, синие, красные неоновые огни светились в витринах магазинов; тротуары были запружены как днем, но в электрической ночи толпа была совсем другой и не казалась больше безостановочно бегущей рекой без берегов. Люди образовывали очаги и водовороты у освещенных дверей клубов и баров, танцевали возле музыкальных магазинов, где саунд-системы сотрясали ночь волнами возбуждения, многократно умноженного электричеством. Операторы усиливали мощь звука, мобилизовывали киловатты энергии, развертывали новые армии громкоговорителей, чтобы победить в многолетней войне с саунд-системой на противоположной стороне улицы. Когда Айван проезжал эти места, внезапный уровень звука "срывал у него крышу", и он чувствовал физически, телом вибрации от баса. Это называлось "звук и давление".
Опьяненный скоростью и звуком, сбитый с толку шквалом новых ощущений и ровным рокотом мотоцикла, Айван, несмотря на то что нервы его были напряжены и в ушах стоял звон от всей этой технологической революции, чувствовал себя холодным как лед и легко держался на седле.
- Добро пожаловать в Вавилон, братишка! - крикнул Жозе.
Кинотеатр возник в поле его зрения, находясь еще на весьма приличном расстоянии. Самое высокое и впечатляющее здание, которое Айван когда-либо видел, не столько даже здание, сколько чья-то волшебная фантазия, ставшая реальностью. Иллюзорный свет окутывал здание кинотеатра, рассыпаясь в ночи, и его выбеленный фасад был разукрашен разноцветными огнями прожекторов, которые уносились прямо в небо и расцвечивали белые стены радужным сиянием. Рынок снов и фантазий, кинотеатр был задуман как баснословное строение, превосходящее своей магией, своим ослепительным видом все те мечты, которые казались теперь слишком дешевыми. Каждая гигантская буква его названия возникала из гаммы глубоких вибрирующих цветов. Глаза Айвана были широко распахнуты от изумления. Трудно было поверить, что это здание действительно существует, и что каждый, заплатив за входной билет (а любая цена казалась перед лицом такой красоты ничтожной), может в него войти. Не прошло еще и суток с тех пор, как он покинул ферму мисс Аман-ды, а вот он уже здесь, в ожидании мистерий "Риальто". Как жаль, что рядом нет Мирриам и Дадуса, особенно Мирриам. Если бы она увидела это чудо, у нее бы тут же пропали все сомнения в его правоте.
Айван последовал за Жозе, бессознательно имитируя его медленную развязную походку. Жозе легко лавировал в толпе.
- Бвай, эта очередь слишком длинная, - задумчиво проговорил он, - ну-ка подожди меня.
Толпа, в основном, состояла из молодежи, не считая нескольких взрослых пар. Девушки поблескивали напомаженными губами, красными, зелеными, синими или фиолетовыми в зависимости от того, в какой полосе радуги они находились. Их волосы были приглажены и сверкали лаком, плечи - обольстительно обнажены, тугое яркое джерси обтягивало груди. Они кокетливо улыбались молодым людям в дешевых ярких спортивных шортах. Девушки образовывали свои небольшие группы, юноши - свои, и весьма напряженно воспринимали друг друга: девушки отчужденно прогуливались с самым безразличным и незаинтересованным видом, юноши вели себя шумно и самоуверенно, поглядывая на девушек жаркими и голодными глазами.
Айван был рад, что оказался вместе с Жозе, который не стал становиться в очередь. С виду невозмутимый, но, вероятно, скрывающий свою озабоченность за стеклами темных очков, он рыскал туда-сюда, - большой черный кот, награждающий людей приветствиями прямо как искушенный политик, приберегающий особые почести тем, кому подобает.
Несколько подростков проходили мимо, умоляя помочь им не остаться без билета.
- Сэр! - сказал один из них, обращаясь к кому-то из очереди и протягивая в доказательство пригоршню мелочи, - мне не хватает на билет совсем чуть-чуть, помогите мне попасть в кино, сэр!
- Не приставай понапрасну, сэр, я и сам хочу увидеть кино, понимаешь?
Жозе остановился, беспечным жестом подозвал подростков и протянул им несколько монет с экстравагантной небрежностью испанского
гранда, от скуки раздающего милости, в сочетании с коварными расчетами политика, набирающего себе голоса. После чего возобновил свою рекогносцировку, пока не увидел наконец тех, кого искал. Возле самой кассы стояла группа приятелей Жозе, встретивших его с воодушевлением. Бодрый, радостный смех, похлопывания по ладоням, тщательно выверенный ритуал воссоединения.
- Вот так встреча, братцы!
- Рад видеть тебя, Жозе, привет, ман.
- Я опять с вами, братцы.
- Здорово. Здорово.
- Я привел с собой нового братишку, ребята. Сегодня он ближайший мой приятель. - Жозе подтолкнул вперед до глубины души польщенного Айвана. - Его зовут Риган. - Жозе представил ему парней из очереди: Богарт, Школьник, Легкий Челн, Петер Лорре. Короткие слова приветствий. Айван отнес за счет покровительства Жозе ту легкость, с которой его приняли. Они стояли и разговаривали, Жозе совершенно игнорировал людей позади себя, словно это вовсе не он встрял в очередь. Но после того, как прошло некоторое время, а он оставался стоять, где стоял, кто-то сзади спросил повелительным голосом:
- Что такое, ман, ты вклинился, чтобы нарушить очередь?
Жозе повернулся, медленно, с умыслом, - пособие для изучения скрытой опасности, поскольку все делалось им с прохладцей и самообладанием.
- Что ты сказал, сладкий ты мой? - спросил он с глумливой усмешкой, призванной усилить оскорбление.
- Я сказал, что ты хочешь нарушить очередь, - с упрямством проговорил высокий парень со шрамами на лице.
- Да нет, братишка, тебе показалось, - после чего Жозе рассмеялся располагающим к себе смехом. Они обменялись продолжительными взглядами. - Как ты мог такое подумать? - И обезоруживающе пожав плечами, покинул очередь, приковав к себе общее внимание и оставив Айвана среди своих приятелей незамеченным.
Айван купил билеты.
- Кайфово, ман, - одобрил Жозе, присоединившись к нему возле входа. - Мне нравится, как ты держишься.
Айван посчитал затраты на лишний билет ничтожной платой за этот комплимент. Они вошли в просторный зал, уставленный рядами сидений. На передней стене свисал длинными складками большой блестящий красный занавес. Людей в зале собралось столько, сколько он никогда еще в одном месте не видел. После того как они отыскали свои места, Айван жадными глазами огляделся по сторонам и с удивлением обнаружил, что они находятся вовсе не в здании: крыши над ними не было. Когда он поднял голову, луна как раз выходила из-за облака. Айван пережил необъяснимое чувство обманутости. Весь этот блистающий огнями фасад оказался всего-навсего высокой стеной! А если пойдет дождь? Он хотел было спросить об этом у Жозе, но передумал. Такого рода вопрос выставит его невежество, и он опять останется в дураках.
В полутьме Айван почувствовал заразительный прилив возбуждения, чувство единения с окружающими его людьми. Поглядывая па Жозе, он, следуя его примеру, поудобнее откинулся на сиденье и попробовал расслабиться. Это оказалось невозможным. Он наблюдал за экраном, который сверкал и менял цвета. До начала сеанса оставалось еще несколько минут, но представление уже началось, обеспеченное не дирекцией кинотеатра, а теми неустойчивыми элементами среди публики, которым не под силу было выносить спокойное ожидание плененной аудитории. В воздухе явственно ощущался запах ганджи. Айван глянул вверх и увидел, что свет прожекторов прорезывает клубы дыма и исчезает в тропической тьме. Один из сидящих впереди подал первый сигнал.
- Цезарь! - крикнул он поверх гула разговоров. По непонятной причине все засмеялись.
- Цезарь тут, - раздался голос сзади. Снова смех. Через минуту:
- Банго Джерри?
- Вот он я, Джа, - донеслось из дальнего угла. Опять смех.
Через некоторое время раздался пронзительный фальцет девушки, доведенной почти до слез.
- Если б я знала, с кем иду, то ни за что не пошла. Чо, отдай мои вещи, ман! - Всхлипывание.
- Отдай дочке ее вещи, ман! - прозвучал ироничный голос.
- Хорошо, любовь моя, не плачь, - сказал громкий успокаивающий голос, обращаясь скорее к публике, чем к обиженной девушке.
- Зачем ты позоришь меня так? - снова проговорил всхлипывающий фальцет.
- Смотрите, тут что, оно ничье? - победоносно крикнул мужской голос, снова обращаясь к публике, которая навострила уши, стараясь понять смысл происходящего.
"Смотрите, тут что". Мужчина встал и поднес что-то к лучам прожектора. Все головы
повернулись к нему. Он махал над головой чем-то вроде большого куска ткани. Раздались первые смешки, но большинство людей сидели тихо, стараясь разглядеть предмет. Что это такое, дошло до Айвана только после того, как он услышал женский голос, конечно же не намеренный такое выносить:
- Боже мой, Дольфус, это ведь не женские трусы? В них полдюжины таких, как я, влезет.
Трудно сказать, что было смешнее: четкая, хотя и ненамеренная, синхронность публики, грохнувшей от смеха, явный испуг и раздражение в женском голосе или, наконец, двусмысленность ситуации? Чем она была больше шокирована - грубой вульгарностью инцидента или неправдоподобно абсурдным размером нижнего белья? Когда раскаты смеха стали наконец затихать, нашелся тот, кто, обладая даром пародии и мимикрии, крикнул:
- Боже мой, Дольфус... - и этого было более чем достаточно.
Айван открыто наслаждался грубоватой свободой и юмором.
- Вот это и есть Кингстон, - протяжно проговорил Жозе. - Здесь каждый - клоун.
Айван немедленно перестал смеяться и принял вид скучающего и безразличного ко всему человека, который Жозе носил на себе, подобно кепке. Он наблюдал за двумя девушками в соседнем ряду, которые усиленно старались придать своим лицам выражение чопорности и строгого неодобрения.
- Они ведут себя неприлично, правда?
- Ужасно, моя дорогая, - фыркнула ее подруга, стараясь не рассмеяться. В конце концов она не выдержала и расхихикалась, за что подруга посмотрела на нее с упреком.
Глубоко втиснувшись в сиденье, окруженный со всех сторон людьми и заключенный в четырех возвышающихся стенах, Айван чувствовал, что его уносит в другой мир. Он слышал, как снаружи шумит улица, но все это было таким далеким, таким нереальным... Даже луна, взошедшая прямо над таинственным многообещающим экраном с его меняющимися цветами, казалась совсем другой, не той, что всходила над холмами его детства.
- Начало сеанса! - крикнул кто-то и захлопал. К нему стали присоединяться другие люди, и вскоре уже весь зал охватил однообразный ритм аплодисментов, которые становились все громче и громче.
Внезапно свет в зале погас, и аплодисменты уступили место победным возгласам. Айван почувствовал, как наэлектризованная атмосфера ожидания изменилась и мощная спонтанная волна энергии прошла по всему залу. Молодые, черные, бедные, "страдальцы" и дети "страдальцев", они образовали аудиторию настолько чуткую и восхищенную, настолько впечатлительную и некритичную, что их самоотождествление с героями было почти полным. Они с детства были приучены к миру таинственного, к уличным прорицателям, пророкам и ясновидцам, к темным чудодейственным силам, но то, с чем им предстояло столкнуться, было еще большим таинством. Это таинство открывало им новые миры, совершенно не похожие на однообразную повседнезность, причем такие миры, которые в каком-то смысле были не менее реальными и захватывающими, чем она. Это была другая, еще более неотразимая реальность. Вот откуда пошла эта волна, которая захватила и Айвана.
Кисти его рук похолодели, по спине пробежал озноб. Послышалась зловещая воинственная мелодия государственного гимна "Боже, храни королеву". Занавес раздвигался медленно и, должно быть, не менее драматично, чем Иегова раздвигал предвечную тьму, и вот уже на экране возник гигантский разноцветный "Юнион Джек", подрагивая складками имперского величия, и было видно, как каждая его складка трепетно колышется в своей укрупненной подробности, словно колеблемая могучим ветром. Внезапно на экране появились солдаты в красных мундирах и высоких меховых шапках. Потом невысокая женщина в военной форме на громадной лошади. Королева. Несколько верноподданных граждан автоматически поднялись с места. Айван тоже начал было подниматься, но кто-то ему крикнул:
- Ты, олух, садись!
- Смотрите на этих банго!
- А ну, садитесь скорее!
- Постой-ка, - сказал Жозе, - ты, что ли, и впрямь хотел встать перед этой белой женщиной?
- Что ты имеешь в виду, ман? - спросил Айван таким тоном, словно Жозе только в безумии мог допустить такое. Он намеренно сменил позу, чтобы продемонстрировать, что просто устраивался поудобнее. Однако те люди, что встали, были непоколебимы; терпеливо снося оскорбления и улюлюканья, они выдерживали позу напряженного внимания до тех пор, пока не смолкли последние звуки гимна.
Называть все это картинками было, конечно же, неправильно. Вовсе не картинки; кино было плывущей реальностью, разворачивающейся подобно самому времени, оживающему на глазах у зрителя. Когда раздвинулся занавес, стена словно рухнула, и Айван сросся с другим миром, где бледные люди гигантских пропорций ходили, говорили, дрались и принимали решения в этой удивительной и невероятно убедительной реальности.
Именно так и воспринимала происходящее окружающая его публика. Люди смеялись, иногда плакали, общались с героями, выкрикивали предостережения и угрозы, в особых случаях швыряли в экран пивные банки и уворачивались от мчащихся на высокой скорости автомобилей или от стреляющих им прямо в лицо револьверов. Это отождествление, впрочем, оставляло место легкому недоверию, оно было спонтанным и кратковременным.
Айвану все казалось удивительным и в то же время странным. Он оказался в мире высоких серых зданий, населенных неестественно белыми людьми в длинных пальто, они были немногословны, разговаривали одним уголком рта, а в другом держали сигарету, грабили банки, спасались от погони на автомобилях, стреляли друг в друга и в полицию и погибали внезапной и насильственной смертью. Когда фильм закончился, Айван не мог понять, сколько времени он продолжался. Охрипший, опустошенный, он откинулся на спинку кресла, ошеломленный пережитым опытом. Никто, однако, не двигался, и вскоре начался новый фильм.
Он полностью затмил предыдущий. Только после того, как он начался, Айван сообразил, что первый фильм был черно-белый, и вместо деревьев повсюду был серый бетон и черный асфальт. А второй был наполнен яркими цветами; его действие происходило на земле с изумительно голубым небом, просторными равнинами и высокими горами, где обитали, в основном, лошади и коровы. Невероятно, но он оказался еще лучше первого - и не только благодаря цвету, но благодаря тому миру, который он открывал, такому же чужому, как первый, зато более привычному и узнаваемому, не столь запутанному в человеческих отношениях, прямому и ясному, где поступки людей определяла поруганная честь и где разворачивалась суровая история правосудия и справедливого возмездия.
Главным героем фильма был некто Джанго, простой мирный человек, которому довелось сразиться с отрядом безжалостных мародеров. Действие разворачивалось быстро, подробности были ясны. Мужчины падали, как подкошенные, под градом точно посланных пуль, которые входили в тело с отвратительным чмоканьем. Ножи смертоносно блистали; после удара ногой рот превращался в месиво крови и зубов. Крупным планом подавалась окровавленная плоть. Айван с болью переживал за немногословного Джанго, который переносил жестокие побои, горько страдал вместе с ним, когда убили его жену, разделял его унижение и растущую ярость под пятой творящегося беззакония и надругательства.
Когда небольшой отряд врагов, со спрятанными под красные капюшоны трусливыми лицами, выставив перед собой частокол ружей, появился у хижины, где, как они думали, скрывается Джанго, фильму, казалось, настал конец.
- Бог мой, это все, они схватят Джанго, - простонал Айван, не в силах справиться со страхом и тревогой, сдавившими его живот.
- Почему бы тебе не заткнуть свой рот? Ты думаешь, герой может умереть? Звездный Мальчик не умирает, ты понял? - В голосе Жозе звучало раздражение. И сразу же после его слов показался Джанго, чудесным образом оказавшийся позади отряда.
Низкий, одобрительный, утробный гул раздался в зале, превращаясь в радостный, истерический, горловой рев счастливого избавления и восстановленной справедливости, когда Джанго, один, с хмурым лицом, само олицетворение праведного возмездия, окинув взглядом убийц в масках, стал осыпать их от бедра заслуженными пулями из своего револьвера. Врагов скашивало наземь, подбрасывало в воздух, они катались по земле в гротескных конвульсиях. Гигант с бородатым лицом, сжатыми челюстями, точеными скулами, безумными глазами, стократно увеличенный до каждой морщинки, пристально вглядывался в зрительный зал - могучая простая сила, ангел-мститель в широкополом сомбреро.
Наконец оргия разрушения была завершена. "Вот так! Джанго пленных не берет". Продолжительный эпизод с одиноко стоящей фигурой и усеянным трупами склоном холма. Зрители пританцовывали и завывали в порыве ликования еще долго после того, как на экране стало темно. Айван сидел, не в силах подняться с места, и прислушивался к радостному голосу Жозе.
- Ты думал, герой может умереть, пока не кончился фильм?
Постепенно вопли и возгласы стихли, и толпа, возбужденно переговариваясь (а некоторые забегали вперед и самостоятельно разыгрывали концовку), пошла на выход, охваченная нервной энергией, которая так и полыхала огнем среди них, и каждый стал высотой в девять футов, едва касался ногами земли, не чувствовал боли.
В ушах у Айвана все еще звенело металлическое стакатто револьверных выстрелов, и образы насилия скакали перед глазами. С кружащейся головой, щурясь на электрический свет, Айван следовал за Жозе в ночь.
- Неплохо, правда? - сказал Жозе. - Много действия.
- Да, - пробормотал Айван. - Правда.
Но каким бы потрясающим не было действие, что-то другое пьянило его. Мир, показанный в фильме, был кровавым и брутальным, это правда. Но это был мир, где справедливость, однажды разбуженная, восстала во всем своем сокрушающем могуществе и оказалась сильнее всех злодеев. Айван подумал, что Маас Натти такой мир должен был бы понравиться.
- Отлично, братишка, сдается мне, скоро ты подружишься с городом, - сказал Жозе, когда они подошли к мотоциклу.
- Да, знаешь, - протянул Айван. - Мне тоже так кажется.
- Ну так что же? Хочешь поймать удачу новичка? - Тон Жозе был развязный.
- Ну да, парень. Почему бы нет? - Айван так же небрежно выразил согласие. Он намеренно избрал этот тон, чтобы скрыть свое полное непонимание того, о чем говорит Жозе. Возможно, его слова неким образом относились к нарядно одетым, вызывающе прогуливающимся девушкам, которых он видел в кинотеатре, но даже если это было что-то другое, все равно, после всего, что он увидел, он пойдет за Жозе хоть на край света.
Та же шумная группа мальчишек, что клянчила на билет перед сеансом, заметила, как Жозе заводит мотор, и глаза их загорелись завистью.
- Гром и молния! - выдохнули они, когда Жозе развернул мотоцикл. - Лев, лев, черт побери.
Айван чувствовал, что удача не оставляет его в эту первую ночь в городе: он мчался под рев мотора навстречу ветру, перед его внутренним взором танцевали красочные образы фильма, и дружба Жозе вместе с восхищением подростков согревала его нутро. Сидя на мотоцикле позади бесконечно элегантного и крутого Жозе, он уже совершенно забыл о том, что всего несколько часов назад был забытым всеми отщепенцем.
- Поехали, братец Жозе! Какой кайф ехать так! - восклицал он про себя.
Низкое здание из бетонных блоков, казалось, сотрясалось от давления тяжелых басов, исходивших из гигантских динамиков.
- Айя, вот и мы, - протянул Жозе, сделав вираж и подняв облако пыли.
Айван увидел яркую вывеску, на которой горящими синими буквами было написано "Райские сады".
- Вот где мы испытаем удачу новичка, - сказал Жозе, отсалютовав дормэну, который с широкой улыбкой помахал ему рукой.
- Мой новый партнер, - сказал Жозе, похлопав Айвана по плечу. - Его зовут Риган. Он недавно в городе, и я показываю ему места, удачу новичка, да?
- Что ж, счастливого пути, братец. - Мужчина засмеялся и кивнул Айвану. - Послушай теперь - поскольку ты первый раз в этом доме, первая выпивка - за наш счет, потому что брат Жозе - браток с понятиями.
Они прошли через зал с эмалевыми столами и металлическими стульями и вышли на танцплощадку, которая представляла собой не зал, а кафельный пол, окруженный бетонными стенами без крыши. Там было полно людей, которые танцевали под самую громкую музыку, которую Айван когда-либо слышал. Проходя мимо динамика, он почувствовал оттуда ветер и увидел, как колышется его одежда. Несмотря на отсутствие крыши, здесь стояла влажная жара. Для деревенского носа Айвана запах потеющей плоти, табака и ганджи, рома и густой парфюмерии был одновременно удушливым и эротичным.
Когда его глаза привыкли к полумраку, он увидел стойку бара в одном конце зала, а в другом - что-то вроде кухни, где готовились патти и жареное козье мясо. Он последовал за Жозе по длинному темному коридору к закрытой двери.
- Кто там? - потребовал ответа чей-то голос,
- Жозе.
- А еще кто?
- Новый браток - с ним все о'кей, он со мной.
Дверь щелкнула и открылась. Несколько мужчин и женщин сидели и стояли вокруг деревянных столиков, на которых лежали карты и деньги.
- Как ты, Жозе?
- Ты сегодня счастливчик, Жозе?
- Всегда и во всем, ман, - сегодня я показываю этому братку весь район.
Несколько пар глаз быстро глянули на Айвана.
- Что ж, вот это место, - сказал Жозе с чувством хозяина положения. - Все, что захочешь, здесь найдется: ваппи, покер, тонк, блэк-джек, корона-и-якорь, домино, крэп, все что угодно. Ты чувствуешь удачу?
- Бвай, - сказал Айван, с легкой тревогой
оглядывая напряженные лица игроков с тяжелыми веками. - Я даже не знаю.
- Чо, я вижу, удача с тобой, братец. Можешь
сделать небольшую ставку для начала, начать свою жизнь в городе, ман.
- Согласен, брат, но чуть позже. Я, видишь ли, хочу сперва оценить музыку и вон тех девочек.
- Теперь я понимаю, почему тебя зовут Риган. Ты - человек плоти.
- Пожалуй, ты прав, и танцор в придачу, - сказал Айван.
Прислонясь к стене и потягивая пиво, они наблюдали, как танцующие отплясывают под тяжелые ритмы. Фэтс Домино жаловался на женщину, которую никак невозможно удовлетворить, Билл Доггетт выдавал лихой инструментал под названием "Хонки Тонк". Биг Джо Тернер завывал что-то о Коринке, и еще кто-то был "усталым и больным, болтаясь рядом с тобой".
- Айя, вот это звук-и-напор, - сказал Жозе, раскуривая страто-крузер. Он протянул траву Айвану, который старался обращаться с ней как можно безразличнее, но дым обжег ему горло, и он закашлялся. Он отчаянно пытался унять кашель, вдыхая дым через зубы, как, он успел заметить, делает Жозе. Наконец Айван почувствовал прилив: он расслабился, ощутил приятное покалывание в теле и в легкой беспечной манере стал чутко настраиваться на происходящее вокруг, захваченный великим и все расширяющимся чувством уверенности и благости. Пиво уже не было таким горьким. Он не мог остановиться в танце, когда жаркая музыка подняла вокруг бурлескные волны фанка, и каждый удар сердца отдавался в его позвоночнике.
- Контакт, - сказал Жозе с улыбкой, увидев, что Айвана вставило.
- Земля, - ответил Айван и мечтательно улыбнулся. Музыка волнами входила в его тело, как это было с куминой. Казалось, он слышит ее всем своим существом, причем так, как никогда еще не слышал. Некоторые танцоры были отменные, они без усилий двигались в такт ритму, входя и выходя из мелодии, отмечая линиями и изгибами своих движений контуры саунда. Его внимание то и дело возвращалось к высокой черной девушке в блестящем красном платье, которое роскошно облегало ее удивительно пропорциональное молодое тело.
Жозе, заметив, что Айван оценивает девочек, сказал:
- Вижу я, ты и впрямь человек плоти. В тебе правильный дух, но ты неотесан. Тебе нужно образование.
- Что ты имеешь в виду? - спросил Айван, немного горячась. Он чувствовал, что в его манерах не меньше прохладцы, чем у Жозе.
Жозе притянул его к себе поближе и стал говорить на ухо:
- Чо, ман, ты новичок на этой сцене. Я имею в виду вот что - на кого ты смотришь? Все твои мысли заняты дочками этими, а это первый знак того, что ты не знаешь, как делаются дела. Слушай, - продолжал он, - прежде всего ты должен оценить мужчин. Первым делом людей Джа. Оцени всех мужчин, потому что здесь источник всех бед. Видишь вон того тощего парня? Это плохой парень. Его зовут Нидл. Не вздумай связываться ни с одной дочкой, что крутятся вокруг него. Запомни это имя - Нидл. И оцени вон того, как-бы-Раста. Выглядит как Раста, но пусть тебя не одурачат его дреды. Это полнейший де-сперадо. Его зовут Стимул. Держись от него подальше, я не уверен, в своем ли он уме. А вон тот Королек Китаец в углу, видишь? Черный Китаец его зовут. Я думал, что он все еще сидит в тюрьме за то, что разрезал живот человеку. Бот тебе первый урок - сперва проверь расклад, оцени соперников. Усвоил?
Айван кивнул, впечатленный и в какой-то степени подавленный. Тонкий, как игла, опасный Нидл танцевал шикарно и с особой развязностью с этой поразительной девушкой в красном.
- Порядок, - протянул Жозе, осмотрев комнату, - кажется, сегодня ночью должна блеснуть сталь. Только не давай никому из братвы себя одурачить. Некоторые из них очень молодые, но уже шустрые, готовые доказать свое имя. Поэтому не играй ни с кем в этом городе в легкую.
- Понял я, - сказал Айван.
- О'кей тогда. Теперь можно перейти к "мясцу ". Есть три типа мужчин, за которыми идут женщины. Первый тип называется Мордашка. Гм-м, давай покажу тебе такого. Вон тот парень за стойкой. Видишь, какое у него лицо? Красавчик, красивый на лицо. Это Мордашка. Но больше у него ничего нет. Одно лицо. Смотри, одеваться стильно он не умеет. Второй тип называется Папик или Стилист. Видишь того бвая в синем - не ахти какой красавец, но как одет, как все сидит на нем. И как держит себя стильно! Это Стилист, но у него нет лица. И наконец третий тип, - Жозе заговорил высокопарно, словно открывая великую тайну. - Тут мы подходим к вершинам, это когда Мордашка обладает стилем. А если у него вдобавок есть речь и есть сердце, то его называют Звездный Мальчик. - Он отступил на шаг и церемонно поклонился. - Звездный Мальчик. Вот почему я здесь все контролирую. Конец урока.
Жозе снова поклонился. Выпрямившись, он сделал шаг вбок, выпростал руку и перехватил руку красотки в красном, которую Нидл только что отпустил на пируэт. Нидл замер, и его лицо угрожающе нахмурилось, когда он увидел свою пустую руку, глупо зависшую в воздухе. Несколько тактов Жозе вел девушку, двигаясь с кошачьей грацией, затем особым взмахом отбросил ее Нидлу, поклонившись ему при этом. Выражение лица девушки не изменилось, и она не сбилась с ритма. Нидл произнес что-то заглушенное звуками музыки и продолжил танец.
- Ты же говорил, что он плохой, - удивился Айван.
- Он плохой, да, - буркнул Жозе, - но я еще хуже - и он это знает. Я хуже.
Итак, Нидл - плохой, но Жозе утверждает, что сам он еще хуже. Смотря на худые точеные черты его лица и тусклое мерцание стекол, Айван безоговорочно ему верил. Как хорошо, что Жозе его друг. Но девушка в красном никак не давала ему покоя. Бвай, думал Айван, как мне нравится ее стиль. Она казалась молодой, но одновременно вне возраста, и в том, как она держалась, было что-то вызывающее и дерзкое. Ее полные надутые губки выражали легкое недовольство, а полусонные глаза были почти закрыты. Она ни разу не сбилась с ритма и не пропустила ни одного жеста своего партнера. И все же в ее движениях чувствовалось тяжелое томление, которое можно было принять за скуку или усталость и которое создавало иллюзию, что она медленно движется сквозь некую густую водную среду. Глядя на нее, Айван думал, что она - самая вожделенная женщина, которую он когда-либо видел. Острое желание разрасталось в его животе, пульсировало между ног.
Жозе мягко подшучивал над ним, говоря в самое ухо:
- У растаманов есть песня, знаешь:
Ты не попадешь в Зайон с умом от плоти.
Так что бросай дела плотские, ман. От женщин ночью в городе нет отбоя. А у меня сегодня чисто денежный интерес. Давай-ка попытаем твою удачу новичка, ман. Получится, и - с большими деньгами на кармане - ты возьмешь себе хоть полдюжины таких, как эта, женщин своего счастья.
Проплывая на облаке травы и плотских грез, Айван отправился следом за Жозе в дальние комнаты. "Имеет смысл", - пробормотал он, заинтригованный.
Все случилось враз. Разгневанные крики и глухие удары кулаком по лицу, которые ни с чем не перепутаешь. Утробные звуки. Вопли и дикая толчея спотыкающихся друг о друга ослепленных людей, пихающих и толкающих друг друга в надежде увидеть, что происходит. Чувство паники в тесном многолюдном месте.
Айван застыл, озираяясь по сторонам. Толпа освободила середину зала, разделившись надвое, как порыв ветра разделяет кучу листьев. Бородатое лицо Жозе загорелось. Он снял очки, чтобы лучше рассмотреть происходящее; в глазах его сверкал азарт.
- Драка, драка, черт возьми! - бодро крикнул он и побежал проталкиваться к месту события.
Но все уже кончилось: руки молотили воздух, и угрожающие выпады ног приходились далеко от цели. Мужчин оттащили друг от друга и придерживали, они кипятились и тряслись от ярости.
- Пустите! Пустите! Я убью этого сукина сына!
- Я отмечу твое лицо! Отмечу твое лицо, старик. Я еще увижу тебя.
- Чо, - протянул Жозе, снова надевая очки. - Ребята шутят. Они думают, драка такая и бывает? - Он презрительно цыкнул и повернулся спиной.
- Что там случилось? Кто победил? Ты видел, кто победил? - спросил опоздавший, торопясь к месту события.
- Дерьмо, - ответил Жозе. - Оба проиграли.
Он выглядел рассерженным, словно обиделся на обоих бойцов за то, что они не сумели устроить зрелище поприличнее.
Айван почувствовал облегчение и также небольшое разочарование, хотя поначалу, прежде чем увидел, что происходит посреди кричащей толпы, испытал сильный страх. Но представление, тем не менее, продолжалось - к нему подключился новый персонаж.
Это был невысокий мужчина с остекленевшими пьяными глазами. Его торжественные и степенные манеры выглядели довольно комичными.
- Глупость! - заявил он. - Разве это не глупость? Двое мужчин дерутся из-за одной женщины? - Он обращался к толпе, которая начала посмеиваться. - Уважаемые господа, вы видели когда-нибудь такую глупость?
- Нет, братан, поведай нам, - шутливо крикнул Жозе.
- Да, как ослица поведала Валааму, - выкрикнул кто-то еще.
Пьяница по-совиному отвесил поклон и вознес вверх указующий перст.
- Вот что я скажу! Какой смысл в том, что двое мужчин поубивают друг друга из-за женщины? Никакого смысла, поэтому слушайте! - Он сделал паузу, как человек, готовый высказать решающий аргумент: - Слушайте меня - если женщина сама не позволит ничего мужчине, ровно ничего не случится. Разве не так? Да, вот почему я говорю... - Тут он повернулся к обоим бойцам с видом царя Соломона и тщательно произнес каждое слово: - Вот почему я говорю - сначала-ударъ-бабу. Всегда бей бабу!
Воцарилось веселое, приподнятое настроение; в порыве общего согласия люди смеялись и поддакивали его словам. Пьяница был очень доволен тем, как люди восприняли его мудрость. Потом над ним возвысилась чья-то фигура. Пьяница, не замечая ее, продолжал восклицать: "Всегда бей... " - как вдруг высокая и крупная, удивительно крепко сбитая женщина схватила его за воротник и резко приподняла вверх так, что ноги пьяницы едва касались земли.
- Ах ты козел! Ты кого это бить собрался? Какую это женщину ты бить хочешь, а? - потребовала сообщить она.
Пьяница хрипел от удушья, и потому, каков бы ни был его ответ, никто его не расслышал. Он слабеющей рукой пытался освободиться от хватки женщины и извивался.
- Смотри на меня - будешь бить? - грозно прошипела женщина, прежде чем как следует встряхнуть пьяницу и с презрением швырнуть на пол.
- Вот про что ты говорил, - хитро сказал Айван, придя в себя. - Что не следует заглядываться на этих девочек?
- Да, некоторые дочки не робкого десятка, - признал Жозе.
Пьяница тряхнул головой, как будто пытаясь опомниться. С болезненным усилием он принял вертикальное положение, но его все равно качало из стороны в сторону.
- Ну как же я мог знать, что они дерутся из- за такой здоровой дочки?

Глава 6 ГОЛЫЙ В ВАВИЛОНЕ

- Что это еще такое? Просыпайся, ман. Какого черта ты здесь делаешь?
Голос был грубый, сердитый, и его неприятная навязчивость становилась все агрессивнее. Айван заткнул уши, ему так хотелось спать - он бы проспал вечность. Но голос не собирался отступать и настойчиво врывался в его сознание.
- Я говорю: подъем, ман, черт тебя дери! Хватит.
Чья-то рука трясла его с такой силой, что у него заболела голова.
- Чо, черт возьми, ман, где ты... - Айван в раздражении сел.
Яркий свет ударил ему в глаза. Он снова их закрыл и, чтобы прийти в себя, потряс головой, которая все еще кружилась.
- Чо, черт? Чо, черт? - С каждым повторением голос становился все пронзительнее и возмущеннее: - Ты мне еще чертыхаешься, бвай? Сейчас я вызову полицию. Они покажут тебечерта.
Слово "полиция" рассеяло туман. Айван осмотрелся. Он находился на заднем сиденье автомобиля, и все вокруг было незнакомым. Толстомордое коричневое лицо хмуро глядело на него в окошко.
- Я хочу знать, какого черта ты делаешь в моем автомобиле? А?
- Сплю, сэр, сплю, - сказал Айван, протискиваясь в дверь машины. - Я ничего не собирался красть, сэр.
Он отступил от автомобиля и его владельца, который был вне себя. Машина, как оказалось, стояла на кирпичах, у нее не было ни руля, ни колес, хотя корпус был чисто вымыт и блестел.
- И это называется машина, да? Не машина, а курятник, - крикнул Айван, оказавшись на почтительном расстоянии.
- Курятник? - проверещал взбешенный человек. - Ты... шпана ты грязная!
- Подбросьте-ка меня, сэр, до Спаниш-тауна, - зубоскалил Айван. - Я хорошо вам заплачу, если вы довезете меня до Спаниш-тауна.
Стычка с этим человеком заставила на время забыть о голове, но все-таки она болела. Во рту была горечь. Казалось, он покрыт каким-то налетом тошноты, сползающей прямо в живот. Айван не знал, где находится. Он был уверен, что никогда не видел этой дороги, и ему было досадно, что негде вымыться, а главное - избавиться от этого гнилого запаха изо рта. Одежда была мокрой и липла к телу.
Что же все-таки произошло? События предыдущей ночи казались нереальными и невероятно далекими. Мучительно трудно было вспомнить подробности сна, который никак не поддавался восстановлению. Словно сквозь дымовую завесу он вспоминал игру, девушку в ослепительно-красном платье, растущую кучу денег, его денег на столе перед Жозе... Он вспомнил, как они хлопали друг друга по плечам, как покупали выпивку... Но как он оказался в машине? Куда делся Жозе? Что-то случилось дальше, но что? Деньги... где они? Он обшарил карманы. Еще раз... И в третий раз, как безумный. Все, что осталось - несколько измятых банкнот и мелочь. Не хватит даже на обратный билет до Голубого Залива. Да и где он найдет в себе силы, чтобы вернуться и объявить всем, что за один день лишился всего - денег, одежды, еды...
Айии, все очень плохо, сэр. Айван присел на корень дерева и пустым взглядом уставился на широкую улицу: люди выходили из своих двориков, дети спешили в школу. Все это совершенно его не интересовало. Под лучами солнца город казался безрадостным, высохшим, пыльным. Куда исчезло все его волшебство? Он почувствовал боль и слабость... одиночество и уязвимость.
Айван попытался собрать воедино свои мысли и воспоминания. Это оказалось трудно - он так и не сумел разобраться, что в них реальность, а что нет. Он догадывался, что что-то случилось, но разве мог его друг Жозе обокрасть его и бросить?.. Бывает, конечно, и такое... неужели этот стильный парень захотел стать его другом только для того, чтобы тут же "кинуть"? Нет, и все-таки это не сон... фильмы, танцы, мотоцикл, ганджа... все вполне реально. А потом что-то случилось... Почему же он не может вспомнить, черт...
Бвай, становится очень жарко, даже в тени. Сухой ветер поднимал пыль и застил ему глаза. Жаркие вихревые токи мерцали в воздухе.
Что же делать? Искать Жозе. Это все прояснит. Но где? На Милк Лэйн, там, где он его встретил. Да, конечно, но как туда добраться? В каком направлении город?.. Бвай, где бы помыться и попить немного воды.
- Простите меня, сэр... подскажите, пожалуйста, дорогу до Милк Лэйн.
- Милк Лэйн? Это далеко, парень, довольно далеко. У тебя есть деньги? Тогда можешь сесть на автобус. Не так-то просто идти через весь город по жаркому солнцу, братец.
Опускалась ночь. Айван встал под дерево напротив рынка, посасывая кусочек льда, который выпросил у продавца ледяных шариков. Торговка манго дала ему несколько мелких плодов и посоветовала: "Езжай-ка ты, бвай, назад в свою деревню - ничего хорошего здесь для тебя не будет".
В этот момент упавший духом, с саднящими мозолями на ногах, Айван готов был уже сдаться, но у него не было денег на билет... Если бы я не был большим, я бы взял и заплакал, подумал он... Но нет уж, я останусь здесь и добьюсь своего. Все сделаю как надо.
Он прислонился к дереву и попытался не обращать внимания на назойливое уличное движение, чтобы хорошенько обдумать ситуацию. Бвай, какой же город большой и жаркий! Я никогда еще так не уставал, не был таким разбитым. Маас Натти и вправду знал, о чем говорит. Не может быть, чтобы Жозе обокрал меня... мой дух полюбил его дух, правда же. Если я наверняка узнаю, что он обокрал меня, один из нас умрет. Только смерть нас рассудит.
Мимо него двигался непрерывный поток пешеходов. Многие его не замечали. Некоторые смотрели так, словно он - нарост на стволе дерева. Другие оглядывали с враждебностью и подозрительностью, третьи - с любопытством. Лишь немногие видели в нем измученного запыленного парня с озабоченным лицом и выказывали что-то вроде симпатии. Айван чувствовал себя опустошенным и уязвимым. Он мечтал о безопасности в четырех стенах - в любых четырех стенах с крышей, - где сумеет переждать ночь. Он определенно не сможет здесь уснуть. Быть может, когда совсем стемнеет, забраться на дерево и устроиться там, среди ветвей? Никто тогда не узнает, где он. Эта мысль, чем больше он ее обдумывал, казалась ему все более здравой. Никто не станет заглядывать на дерево. Самой большой неприятностью был констебль, который вышагивал по улице туда-сюда, пошлепывая дубинкой по брюкам с красной полоской, и, как показалось Айвану, бросал на него недобрые взгляды.
Вскоре совсем стемнело. Продавец льда подмел свой участок и укатил тележку. Айван помог торговке манго водрузить на голову корзину, и она устало зашагала в ночь, сказав на прощанье:
- Спасибо, сынок. Возвращайся-ка ты к себе в деревню, слышишь меня? Здесь тебе будет нехорошо.
Место опустело, остался Айван да еще один любопытный персонаж, занятый оживленным разговором с самим собой. Он сидел неподалеку и перебирал содержимое большой холщовой сумки - лохматый старик, худой, согбенный, с кривыми ногами. Одежда у него была какая-то нелепая: короткая накидка из мешковины с поясом. Полицейских поблизости не было.
Если этот странный человек уберется отсюда вместе со своими сумками и бормотаниями, я залезу на дерево, подумал Айван. Аиие, я, Ай-ванхо Мартин, буду спать на дереве, как сова!
Он уже собрался это сделать, как вдруг старик подошел к дереву, забросил сумки на нижнюю ветку и, словно обезьяна, полез вслед за ними. Айван застыл с открытым ртом, не зная, смеяться ему, плакать или ругаться.
В листве зашуршало, и гном с бородатым лицом захихикал с ветки.
- Хи-хи-хи, молодой бвай! Я первый забрался - думаешь, я не видел, что ты собираешься занять мое место, а?
- Кто - я? Ты с ума сошел? - негодование Айвана было искренним, как и резкий прилив стыда, полыхнувший на его щеках. - Я тебе не сова. Человеку не спать на дереве!
- Чо, давай, залезай, ман, для тебя тут готова комната. В доме отца моего обителей много; но ты не должен забывать о хороших манерах и попросить место по-хорошему. И нечего смущаться. Не ты первый, не ты последний.
- Я на рынок пришел с бабушкой, - встал на свою защиту Айван. - Пойду поищу ее, надо ей помочь.
- Иди, только не задерживайся, а то передумаю.
Смех старика еще долго преследовал его, но новая идея пришла, когда Айван подходил к рынку. Он отыскал картонную коробку и как ни в чем не бывало прилег рядом с рыночными торговками, надеясь, что если его и заметят, то сочтут за кого-то из своей компании. Так оно и вышло. Сначала он лежал неудобно и едва дышал, притворившись спящим и ожидая, что вот-вот его разбудят. Но в конце концов расслабился и погрузился в тяжелый сон.
Айван собрался уходить; рынок в бледных лучах рассвета был удивительно тих. Он увидел открытую корзину, за которой никто не присматривал. Осмотрелся. Никого. Только из бетонного туалета доносился шум спускаемой воды. Айван схватил связку бананов и один апельсин и поспешил к туалету, уже по пути понимая, что, если кто-то его заметил, он окажется в ловушке. Он забежал в кабинку и закрыл за собой дверь. Его сердце стучало, пока он старался успокоить свое прерывистое дыхание и хорошенько прислушаться. Никаких криков, никто не стучится. В кабинке пахло застарелой мочой и хлоркой. Запах был резким и удушливым, в животе у него начало что-то подниматься, заполняя горло кислой слизью. Он справился с дыханием и с животом, затем умыл лицо. Прополоскал рот. Вода была холодной, с каким-то металлическим, слегка горьковатым неприятным привкусом.
Айван почувствовал себя лучше, когда отыскал в парке место, чтобы позавтракать. Он собирался съесть два банана, а остальное оставить на потом, но не справился с собой: апельсин был сочный и его терпкость уничтожила неприятный запах во рту. Покончив с едой, он ощутил облегчение и решил потратить весь день на поиски Жозе и того парня-извозчика. Если не отыщет никого, не будет больше тратить зря время, а сразу же пойдет искать работу, ведь если он останется в городе, когда-нибудь он все равно их встретит... а он здесь останется.
Свой завтрак Айван украл, зато на ужин честно заработал. Он брел по улице, что вела из Центра города в предместье, расположенное на склоне холма, и подошел к перекрестку, где улочка делала крутой изгиб, вливаясь в основную дорогу. Он бросил праздный взгляд на бегущую вверх улицу, и в это мгновение время как будто остановилось. Замерев без движения, на крутом склоне стояла громоздкая некрашеная тележка, доверху заваленная пустыми бутылками. За тележкой в этот миг он увидел человека, худощавое бородатое лицо того перекосилось от напряжения. Глаза дредлока были навыкате, с кровавыми прожилками, лицо бороздили морщины страдания. В отчаянном напряжении он удерживал тележку, борясь с ее весом и наклоном дороги, и, похоже, силы его были на исходе. Его торс блестел на солнце, мускулы натянулись как веревки, вены на шее и плечах набрякли. Глаза его, наполненные гневом поражения и беспомощной мольбой, встретились с глазами Айвана.
- Держи ее, брат, не пускай, - крикнул Айван и, поднырнув под передок тележки, навалился всем своим весом, чтобы она не покатилась под откос. Человек на том конце тележки переменил положение, крепче уперся в землю ногами, и они вместе медленно скатили ее вниз со склона.
Растаман тяжело опустился на траву у края дороги, его костистая грудь ходила ходуном. Дышал он отрывисто, глаза его смотрели в открытое пространство и, казалось, теряли фокус. Он был одет в одни только шорты цвета хаки, его угловатые конечности выглядели будто беспорядочная куча черных блестящих костей, брошенная в траву.
- Спасибо... тебе... брат. - Каждое слово он произнес отдельно и с заметным усилием.
- Отдыхай, брат, - проговорил Айван, что заставило его окончательно успокоиться. С длинными руками и ногами, костистым телосложением и эффектными матовыми волосьями-дредами он казался Айвану самым высоким, самым черным и самым поразительным человеком, встреченным им за всю его жизнь.
Через некоторое время Растаман выпрямился и посмотел на тележку с отблеском ненависти в глазах:
- О... не могу везти ее, Джа. Думал, уже не справлюсь.
- Все в порядке, ман.
- Джа, если бы не ты... сам Бог тебя послал. - Он потряс головой. - Иначе мои шестеро дитятей не поедят сегодня, знаешь, Джа. И папа их в тюрьму спать пойдет тоже. Бвай, еще бы немного - и дети мои спали бы на свалке, а ветер свистел бы у них в животиках.
- Да, вижу, что ты совсем выжат.
- Джа, я не знал, что дорога такая крутая. На холм я забрался - а когда стал спускаться с холма этого... - Он указал на дорогу. - Телега как будто отпрыгнула от меня, Джа. Как будто стала тяжелее в пять раз. Все время я боролся с ней там - взгляни на мои руки. - Он показал ладони, натертые деревянной ручкой: кое-где грубая мозолистая кожа треснула, была в ярких кровавых бороздках. - И сюда посмотри, - он указал на правую ногу. Он потерял свою сандалию, и шершавая поверхность горячего асфальта содрала кое-где кожу со стопы.
- Бвай, я бы уж, наверное, бросил тележку, - сказал Айван, увидев покалеченную ногу.
- Бросил? Бросил? - Человек издал короткий горький смешок. - Дорогой мой, ты ничего не понимаешь.
Айван взбежал на холм и вернулся с потерянным кем-то шампата - куском автопокрышки, вырезанной под размер ноги и прошнурованной двумя резиновыми ремешками. Раста плюнул на кровоточащую ногу, прилепил разодранную кожу и спекшуюся с пылью кровь и надел сандалию.
- Ты говоришь "бросить". Брат, ты понимаешь, что каждое пенни мое я отдал за тележку эту? Если еще раз она ускачет от меня и поедет с холма, то Я-ман - конченый человек, ман. Дитяти мои есть не будут. Мамка их уже поставила кастрюлю на огонь, а в кастрюле одна водица, и все меня ждут, что я наконец принесу и положу им туда. Как мне бросить все? Я первый же и буду мертвец. И - смотри на меня - представь себе, что тележка с горы поехала и врезалась в машину большого человека? В тюрьме мученик-я спать буду, понимаешь. Да, Джа, в тюрьме - и полиция тут как тут - а они ой как рады голову мою дубинкой проломить и дреды Я-мана скорее сбрить вместе с бородой.
Он говорил с тихой напряженностью, которая только усиливала гнев, кипевший внутри него, словно, как показалось Айвану, дикий зверь, загнанный в его тощее тело.
- Ай, смотри, глаза мои - красные какие. Думаешь, так я родился, Джа? Когда солнце горячее и тележка тяжелая, Я-ман даже руку не могу отпустить и пот со лба утереть. Вот он и течет прямо в глаза и жжет их.
- Так почему бы тебе не нанять кого-нибудь помогать?
- Мой старший бвай большой уже, знаешь, но ему в школу надо ходить - думаешь, я хочу,
чтобы он по моим стопам пошел? - Раста жестом указал на тележку.
Даже если оставить без внимания все его причитания, человек этот, решил Айван, явно не способен толкать такой груз, тем более в потоке транспорта.
- Куда ты едешь с этим?
- На фабрику бутылок в западную часть - миль десять отсюда.
Айван посмотрел на человека и его груз. Внезапно им овладел интерес: каково это везти такой нескладный груз по ревущим запруженным улицам. Впервые с тех пор, как он лишился денег и вещей, он задумался о чем-то постороннем, перестал думать о собственных трудностях.
- Я помогу тебе толкать, - предложил он. Впервые на протяжении всего разговора Дредлок пристально на него посмотрел.
- Ты знаешь, где эта фабрика?
- Нет, но все в порядке.
- Спасибо, ты уже помог Я-ману - весь народ собрался бы посмотреть на крушение и посмеяться, так что Я-ман тебя благодарит. Почему ты хочешь еще помочь?
Человек спрашивал без подозрительности, но с некоторым недоумением. Айван был удивлен своим ответом.
- Я не хочу ничего от тебя получить. Посмотри на свои руки и ноги и скажи, как ты один потащишь всю эту тяжесть?
- Правда это, - сказал человек. - Меня зовут Рас Мученик.
- Меня зовут Риган.
- Одна любовь, Джа.
Дредлок медленно поднял с земли свое тощее тело и осторожно поставил его на израненные ноги. Он прохромал несколько шагов, выругался про себя и занял свое место между ручками. Айван взялся за передние ручки и они двинулись к фабрике бутылок.
Путешествие по размягшему от жары асфальту, среди хаотического движения оказалось медленным и долгим, да вдобавок с резким сухим ветром, проходившимся пылью по их потным лицам. Рас Мученик слушал историю Айвана и время от времени давал ему советы, как найти работу или, по крайней мере, как прокормить себя. Его взгляд на город, да и на всю жизнь, был, в отличие от Жозе, очень мрачным. С каким-то извращенным смирением он принимал всю достающуюся ему боль и страдание, поскольку город был "Вавилон", в котором "черный человек должен страдать". Но хотя он и написал на одном боку своей тележки МУЧЕНИК НОМЕР 1 и выработал фаталистическое отношение к своим несчастьям, тем не менее какая-то загнанная ярость клокотала в его теле, но она не относилась ни к чему в отдельности, а была направлена на все мироздание в целом.
К концу дня они дотолкали тележку до железных дверей фабрики и въехали во двор, к небольшому деревянному складу, где производилась покупка бутылок. Служащий уже собирался уходить и запирал двери. Рукава его белой рубашки были застегнуты, с шеи свисал галстук. На его глаза падала тень, но Айван заметил в них сердитое выражение. Он был не старше Айвана.
- Что случилось, Мученик? Ты знаешь, что в это время мы уже закрываемся. - Он причмокнул и стал запирать склад. - Тебе известно, когда мы работаем. Приходи завтра.
- Чо, господин, дайте шанс, не надо, сэр, - застонал Мученик.
- Нет, ман, вы, чертовы Раста, все одинаковые - хотите лежать под деревом манго и целыми днями курить свою ганджу, а потом приходите и говорите: "Дайте шанс, сэр". Думаешь, мне больше нечего делать, как с тобой тут разбираться?
- Господин... Миста Ди, Я-ман не знаю, куда сложить бутылки эти, вы же знаете, сэр, к утру их все своруют. Сэр, мне нужно совсем немного денег, вы знаете, сэр - мне нужны они, сэр.
Служащий проверил дверь и отмахнулся.
- Я сказал: приходи завтра.
Дредлок возвысился над ним. Он не повысил голоса и не встал в угрожающую позу, но в его просительных интонациях возникла затаенная угроза.
- Я умоляю вас, сэр. Вы знаете, что мои дети голодные и Я-ман никак не пойдет домой, пока не продаст эти бутылки. Я не могу пойти так.
- Ну ладно, - согласился вдруг служащий и принялся открывать дверь, - но знай, что это только из-за твоих детей.
Айван и Раста сортировали бутылки и складывали их в коробки, пока служащий сидел на складе и курил сигарету, время от времени отодвигая рукав, чтобы взглянуть на часы.
- Так что ты привез мне? - спросил он сердито.
- Тридцать одну дюжину и еще четыре, сэр.
- Так - и сколько среди них битых, а?
- Я не могу привезти вам ни одну битую бутылку, сэр. Не говорите так, сэр.
Служащий вышел со склада, держа в руках короткую линейку. Помахивая сю, он прошелся, заглядывая в коробки. Какое-то время оценивал их, бросая взгляды на Расту, потом позвал одного из сторожей.
- Эти мы не возьмем, - и он указал на две коробки.
- Почему же, сэр, так... - начал было Мученик.
- Я сказал, что не возьмем, убери их. Сторож отодвинул в сторону обе коробки.
Служащий продолжал ходить, презрительно помахивая линейкой.
- Убери вот эту, и эту, и эту, и вон ту... Линейка непрерывно двигалась, прикасаясь к бутылкам, и забраковано оказалось, в среднем, по две бутылки в каждой коробке. Рас Мученик посмотрел на Айвана, потом на кучу бракованных бутылок.
- Что в них не так, сэр?
- Битые, убирай их, - рявкнул служащий. Сторож, повинуясь линейке, вытаскивал бутылки из коробок. Когда процедура подошла к концу, количество забракованных бутылок было внушительным.
- Но почему, сэр?
- Извини, нам они не нужны. - Он протянул Рас Мученику деньги. Тот продолжал смотреть на него. - Эй, деньги ты собираешься брать или нет?
Мученик протянул руку.
- Неужели вы их не купите? - спросил он снова.
- Что случилось, ты глухой, что ли? Я сказал, что нам они не нужны.
- Нет, сэр, - заторможенно сказал Мученик. - Я-ман не глухой. Совсем не глухой Я-ман.
Двое мужчин смотрели друг на друга, служащий, уперев руки в бока, с непередаваемым выражением самодовольства на лице.
Внезапно лицо дредлока изобразило загадочную улыбку.
- Ну что ж, - сказал он и, прихрамывая быстро прошел через двор. Назад он вернулся с булыжником, который прижимал к груди. Служащий и сторож поспешно расступились. Мученик поднял камень над головой, покачиваясь из стороны в сторону под его тяжестью, и швырнул прямо в кучу забракованных бутылок. Тяжело дыша, он стоял и мечтательно созерцал струйку крови стекающую на грудь с подбородка, в который угодил отлетевший осколок.
- Этот чертов человек точно сумасшедший, - сказал служащий. - И неблагодарный, ко всему прочему.
- На том они и стоят, - согласился сторож. Выйдя из ворот фабрики, Мученик посмотрел на Айвана.
- Эй, братец, возьми-ка, - он протянул Айвану один доллар. - Жаль, что Я-ман не получил больше - но ты ведь сам видел, как все обернулось.
- Да, - сказал Айван с дрожью в голосе. - Да, я видел, как все обернулось.
Место стройки было окружено высоким забором, входные железные ворота закрыты на цепь. Двое охранников, в строгих шляпах, с револьверами за поясом, прохаживались вдоль очереди. Айван пришел ровно в шесть утра, и сердце его тревожно забилось: очередь уже тянулась далеко от ворот и загибала за угол.
- Постройтесь в линию, - кричал один из охранников без особой на то необходимости, - все в одну очередь.
То и дело подходили новые люди: они глядели на очередь, качали головами и тем не менее становились в ее конец. Подобно Айвану, они были одеты как попало, по воле бедности и случая. Особой надежды на лице ни у кого не было, даже у тех немногих, кто пришел в рабочей одежде из синей хлопчато-бумажной ткани, со свертками завтраков в руках и выглядел опытным профессионалом. В восемь тридцать подъехал джип с четырьмя полицейскими. На боку у них висели револьверы, а позади водителя виднелся ряд блестящих прикладов ружей на случай бунта. Они сидели в джипе, курили и пили кофе, время от времени сурово поглядывая на очередь сквозь очки, какие носят летчики.
В восемь сорок пять из-за ворот вышли трое мужчин и вынесли стол, за который, положив перед собой лист бумаги, уселся один из них. Прораб, пухлый парень в металлической каске и тяжелых башмаках, встал рядом со столом. Третий мужчина, небрежно одетый в спортивную одежду и легкие туфли, показался Айвану не похожим на рабочего.
- Кто это? - спросил Айван у человека впереди него, когда они подошли к воротам.
- Тсс, - сказал человек, затем шепнул: - Партийный представитель.
- Что? - сказал Айван.
- Ты не понимаешь?
- Если честно, то нет.
- Это государственная работа. Здесь могут работать только члены партии.
Пока они приближались к столу, Айван чувствовал, как растет напряжение среди окружающих его мужчин. У него самого свело живот. У мужчины в рабочей одежде, стоявшего перед Айваном и рассказывавшего о стройках, на которых он работал, на лице внезапно появилась гримаса. Он надвинул свою каску до самых бровей. В желудке у Айвана заныло. Последней его едой были хлеб и сардины, купленные этим утром на доллар Мученика. Сейчас словно какой-то кислый ком сдавливал ему живот. Мужчина в каске избегал смотреть прорабу в лицо, по каким-то причинам не желая обращать на себя его внимание.
- Где ты раньше работал? - резко спросил прораб.
- На стройке, сэр.
- Какого рода работа?
- Плотник, мастер-плотник, сэр.
- Почему ушел?
- Работа закончилась, сэр.
Мужчина отвечал вполголоса, стоя на некотором отдалении. Айван увидел, что у него на лбу задергалась жилка, а лицо покрыла испарина. Он как будто присох к земле. Прораб сделал паузу и сказал:
- Хорошо, скажи свою фамилию мистеру Джексону и распишись.
- Да, сэр! - крикнул мужчина и с широкой улыбкой на лице направился к столу.
- Одну минуту, подойди сюда! - Голос партийного представителя внезапно стал властным.
Плотник остановился на полпути с выражением комического удивления на лице.
- Я, сэр?
- Да ты, - лицо партийного деятеля стало суровым и подозрительным. - Да, именно ты, сэр... кажется, я тебя уже где-то видел, а? Какую партию ты поддерживаешь?
- Я не состою в партии, сэр.
- Врешь ты! Ты же чертов юнионист - я тебя видел недавно в офисе мистера Маквелла?
- Меня, сэр? Нет, сэр, зачем вы шутите шутки такие, сэр... - Казалось, мужчина в каске утратил контроль над собой, и голос его задрожал от возмущения. - Уже три месяца я не работаю, я должен получить хоть какую-то работу. Что мой ребенок есть будет, а, сэр? Он сейчас у меня больной от голода, животик аж вспух. Нет, сэр, не надо шутки эти шутить, ох, не надо, сэр.
Если этот мужчина и играл какую-то роль, то он был великолепным актером, потому что отчаяние в его голосе было вполне правдоподобным.
Приблизились двое полицейских. Прораб чувствовал себя не в своей тарелке.
- Вы уверены? - спросил он партийного представителя. - Нам, знаете ли, нужны плотники.
- Хорошо. Можете взять его на работу - но только на сегодня. - Он ткнул пальцем в плотника. - И не думай, что так просто от меня убежишь. Я за тобой следить буду.
В хвосте очереди возникло движение. Многие люди покинули ее, отошли в сторону и принялись возбужденно переговариваться между собой. Партийный деятель глянул на полицейских.
- Ну-ка расходитесь! Здесь нельзя собираться в группы!
- Или становись в очередь - или уходи! - крикнул полицейский.
Айван подошел к прорабу.
- Какую партию ты поддерживаешь?
- Никакую, сэр, - честно признался Айван.
- В таком случае выбери какую-нибудь, - сказал политик. - Ты должен поддерживать ту или иную партию.
- Ладно, какую работу ты умеешь делать? - спросил прораб.
- Все, что хотите, сэр, все что угодно, - ответил Айван, пытаясь улыбнуться.
- Все что угодно? Что это значит? Ты можешь укладывать асфальт? Ты - каменщик? Плотницкому делу обучался? А?
- Нет, не приходилось, сэр, но, знаете, я...
- Ты кирпичи можешь класть?
- Я все могу, сэр, дайте мне только шанс...
- Что значит "дайте мне шанс "? - В голосе человека прозвучал гнев, причину которого Айван не понял. - Освободи место, парень.
- Но я все смогу, сэр. Мне просто нужен шанс.
- То есть как это сможешь? Ты уже делал это? - прораб не говорил, а кричал. - Кому сказано - освобождай место. Уходи, парень! Нам нужны опытные люди. Не изводи зря мое время. Следующий! - Он устремил взгляд на человека, стоявшего позади Айвана. - Опять ты! Я же прогнал тебя вчера?
- Но это был не я, сэр, - начал скулить человек, а Айван уже шагал прочь.
Серебристые струи танцевали за аккуратной оградой, и от их брызг в солнечном свете возникали крохотные радуги. В горле у Айвана совсем пересохло. Солнце нещадно палило, асфальт плавился и прилипал к обуви. Жаркие линии поблескивали на его поверхности, как будто в каждой вмятине была маленькая лужица воды.
Дома здесь были большие и изящные. Они возвышались за просторными газонами с миниатюрными фруктовыми деревьями, цветущим кустарником и клумбами. С дороги невозможно было заглянуть в эти дома, их частную жизнь скрывали изгороди и ограды. Железные ворота с украшениями были заперты, на многих висели таблички, предупреждающие о злых собаках. Таблички не обманывали: стоило только подойти к воротам поближе, как огромные откормленные псы, раболепствуя перед хозяевами, оскалив зубы, с лаем бросались к воротам.
Айван услышал из-за ограды голос. Мальчик его возраста поливал газон из шланга, напевая блюз и пританцовывая. Он праздно покручивал шлангом, созидая в воздухе сверкающие водяные дуги.
- Эй, братец.
Мальчик перестал танцевать. Он бросил взгляд сначала на дом, потом на ограду.
- Что такое?
- Прошу у тебя воды попить, можно?
- Бвай... - Мальчик бросил взгляд на дом. - Женщина там очень несчастная и злая, понимаешь.
- Я умру сейчас от жажды, ман. Мальчик все не решался.
- Ну ладно. - Он просунул шланг сквозь решетку ограды. Вода была теплой и пахла резиной, но тем не менее это была вода.
- Одна любовь, парень... Как, по-твоему,
я могу взять манго?
- Ты хочешь, чтобы я работу из-за тебя потерял, да? Я дал тебе воды, теперь ты хочешь манго. - Мальчик покачал головой.
- Бвай, я не ел со вчерашнего дня. Видишь, манго на земле лежит, ман. Никто не заметит.
- Лерой, Лерой! С кем это ты там разговариваешь, а?
Мальчик отскочил словно ужаленный. Голос был раздраженный, с подозрительными интонациями или, как только что сказал мальчик, "несчастный и злой".
- Ни с кем, мэм, - невинно пропел мальчик: - Ни с кем не разговариваю, мисс Лиллиан, ни с кем не разговариваю, мэм.
- Старая сука! - процедил он сквозь зубы: - Ну погоди. - Продолжая поливать из шланга, он встал так, что дерево манго заслонило его. - Хожу-брожу, газончик поливаю, - напевал он, побрызгивая на солнце. - Поливаю ваш газончик. - Не обращая внимания на упавший фрукт, он сорвал с дерева два самых больших и спелых и перебросил через ограду.
- Ау, ман, ты бросил - я поймал, - прошептал Айван, схватив манго.
- Все в порядке, - усмехнулся мальчик. - Я уже говорил ей, что не могу есть манго, у меня от них понос.
- Спасибо, братец.
- Я поливаю ваш газончик, мисс Лиллиан, - радостно запел мальчик, созидая в небе радуги.
Айван сильно устал, но это была не просто усталость: что-то произошло внутри него. Он
чувствовал, как в нем что-то сморщилось, как сжалось, закрылось, запечаталось то, что всегда было его неотъемлемой частью. Какое-то чувство проникло в него и наполнило тяжестью. Ему не нравилось то место, где он сейчас находился. Улицы шли одна за другой, и по обеим их сторонам стояли ограды или стены, куда ходить запрещалось. Попадались ворота с остриями пик, запертые на замок; стояли молчаливые стражи, выразительно враждебные и неприступные. В один из таких дней он стал бояться и ненавидеть собак. Они бросались к железным воротам с непостижимой для него яростью. Зачем люди живут рядом с такими жестокими зверями? Кто-то открывал ворота или подозрительно выглядывал из-за железных решеток, которые были везде, на каждом окне.
- Что тебе надо? - Это был ответ на его вежливое и дружелюбное: "Доброе утро, мэм". - Отойди подальше от решетки. Собака разорвет тебя на части. Ко мне, Брут.
И Брут, виляя обрубком хвоста и двигаясь как распухшая марионетка, немедленно становился послушным, сладким, как кокосовое молоко.
Никто не говорил "Добрый день". Никто не отвечал иначе, как ледяным тоном, и, по непонятным ему причинам, враждебно, словно он несет личную ответственность за кем-то нанесенные оскорбления. Иногда собаки с лаем и рычанием бежали вдоль изгороди, в ярости кусая стволы деревьев, и, добежав до конца изгороди, передавали эстафету "Бруту" с соседнего двора.
Чувство, что его присутствие нежелательно, что он чужой и презренный, так подавляло, так угнетало... Айван знал, что имеет полное право идти по этой улице и искать работу, но его шаги были нервными и неуверенными.
Одни ворота были приоткрыты. Радостное удивление Айвана сменилось легким беспокойством. Что, если он войдет и окажется один на один с волкообразным чудовищем? Нет, будь в этом дворе такие собаки, ворота, конечно же, были бы заперты. Или нет? Во всяком случае, никакой собаки он не слышит и не видит. Двор без собак, с открытыми воротами? Он все еще пребывал в нерешительности. Почему бы ему не войти - возможно, удастся с кем-нибудь поговорить? Он заглянул во двор. Такой же, как и все дворы; наверняка кто-то здесь есть, и чертова псина, вероятно, уже наблюдает за ним, облизываясь и выжидая, когда он сделает еще один шаг вперед, чтобы отрезать его от ворот. В таком саду вполне могла прятаться собака - очень большой, с множеством кустов и деревьев. Айван встал в открытом проеме ворот и засмотрелся на дом. Такой просторный, такой строгий и с таким множеством замечательных цветов. Нет, лучше все-таки постучать! Дом и сад были перед ним как на ладони. Впервые он не выглядывал из-за закрытых ворот, не смотрел сквозь решетку изгороди или поверх стены. Бог мой, так вот что значит быть богатым! Все так чисто, так красиво, так дорого. Он сделал шаг вперед, остановился, еще один шаг. Ничего не произошло; тогда он медленно двинулся в сторону веранды. Она находилась в тени папоротников, привязанных к длинным палкам, и казалась на жарком солнцепеке таким прохладным и восхитительным местом. Айван осознал вдруг, что идет с легким подобострастным наклоном, осторожно переставляя по гравию свои разбитые ботинки, словно застенчивостью своей позы и походки пытается смягчить дерзость нежданного появления. Поняв это, он ускорил шаг и пошел более твердой походкой.
На веранде Айван увидел женщину. Она сидела откинувшись на кушетке, сделанной из пальмы ротанга, повернувшись спиной к тропинке. Женщина была чем-то занята и не заметила его приближения. Она не была белой. Но Айван не подумал, что она черная, хотя кожа у них была одинаковой. Он был черный. Она была богатая.
Айван стоял и смотрел на нее. На ней была просторная рубашка и плотно облегающие бедра брюки. Одета она была безупречно. Волосы умаслены, уложены, каждый локон на своем месте. Она источала цветущую свежесть. Она красила ногти. Она была само совершенство. Айван робко кашлянул. Женщина резко повернулась, чуть не пролив лак для ногтей на кафельный пол веранды.
- Извините, мэм... Добрый день, мэм...
- Что ты здесь делаешь? - Голос ее был далек от совершенства: острый, режущий, очень неприятный на слух, в нем звучала гневная нота недовольства.
- Я ищу работу, мэм, - Айвану не пришлось заставлять себя, чтобы его голос звучал смиренно. Он уже был устрашен роскошью этого дома и прилегающих к нему шикарных угодий. Он робко улыбнулся.
- Как ты попал сюда?
- Ворота были открыты, мэм, вот я и вошел... - Его тон стал совсем самоуничижительным, когда он попытался приободриться.
Женщина не сказала "нет" по поводу работы. Она посмотрела на него тяжелым оценивающим взглядом, и испуг ее прошел.
- Закрой ворота, когда уйдешь. У меня нет для тебя работы. - Она отвернулась и взяла в руки журнал.
Айван понял, что разговор окончен, но не мог просто так развернуться и уйти.
- Я могу помыть ваш автомобиль, мэм, - сказал он умоляюще, хотя уже понял, что ни какой работы ему тут не будет.
- Мой муж уже помыл его в центре, - бросила она, взглянув на него с презрением, изобразив дугу из симметрично уложенных бровей и угрожая повредить весь макияж на щеках.
- Я могу ухаживать за садом, - быстро сказал он.
- У нас есть садовник. Айван прервал ее словами:
- Я могу делать все что угодно, мэм, все что угодно.
- Слушай, лучше бы ты шел отсюда! Для меня ты ничего не можешь сделать, ровным счетом ничего. Ты понял, что я даю тебе шанс? У нас два пса-родезийца. Они на куски тебя разорвут...
- Ладно, мэм, всего лишь десять центов, прошу вас...
- Не могу поверить в то, что молодые сильные парни способны попрошайничать - вот что разрушает нашу страну. Просят, просят, просят. Неужели тебе не стыдно? Попробуй сам из себя что-нибудь сделать. И, кстати, закрой за собой ворота. Иди.
Женщина смотрела, как он уходит с некоей вызывающей нарочитостью.
- Кто оставил ворота незапертыми? - прикрикнула она на слуг в доме. - Эти люди совсем обнаглели. Только представьте себе, как этот парень смотрел на меня - словно готов был избить, если я не дам ему работы. Не забывайте, что ворота должны быть заперты! - продолжала она. - В следующий раз кто-нибудь ворвется и убьет нас, когда мы будем спать!
На голове у Тюленя был белый сердцевидный шлем. Тюлень был высоким и толстым, и строевой мундир индийского солдата делал его еще толще. Он стоял между стеклянными дверьми, где мог восхищаться своим отражением, видеть подъезжающие лимузины и наслаждаться благами кондиционера. Несмотря на свои габариты, Тюлень был образцовым работником. Он никогда не выказывал спешки, хотя успевал распахнуть дверь прежде, чем автомобиль делал полную остановку, и, выйдя встретить гостей из автомобиля, обгонял тех у дверей гостиницы и держал их открытыми, пока гости входили. Он был необычайно горд своей улыбкой, что и понятно. Не один гость, принося благодарности дирекции гостиницы за прекрасное обслуживание, специально отмечал его улыбку. Одна пожилая леди с поэтической жилкой в душе сказала: "Улыбка такая же теплая и яркая, как кариб-ское солнце". Дирекции эти слова понравились. Она отметила Тюленя в печатном органе гостиницы как "Работника недели". Враги Тюленя, компания парней, околачивающихся возле автостоянки, которых он ежедневно гонял и которые очень точно прозвали его Тюленем, стали называть его "Карибским Улыбальщиком".
Швейцару показалось, что они зашли слишком далеко, насмехаясь над самым ценным его качеством.
Стеклянные двери приоткрылись, и из гостиницы вышел коричневый мужчина, одетый в деловой пиджак тропического покроя, с важной довольной улыбкой человека, который удачно провел свой "час коктейля". Тюлень удостоил его своей фирменной улыбкой, как милостивый черный Будда, и протянул руку. На прощанье он сказал несколько приятных слов, но не стал сопровождать мужчину к автомобилю; эта услуга предназначалась только для иностранных гостей, министров и руководителей местной промышленности.
Находясь в тени, Айван изучал лицо бизнесмена, пока тот перемещал свое тело, поудобнее устраиваясь за рулем. Он казался очень довольным собой, поэтому Айван рискнул приблизиться к нему и постарался, чтобы его слова прозвучали точно так же, как он слышал от других парней.
- Я присмотрел за вашей машиной, сэр, прошу у вас за это десять центов, не больше, сэр.
Бизнесмен улыбнулся с расчетливо-пьяной снисходительностью, как будто говоря: кого ты хочешь обдурить? Сегодня ты смотришь за машиной, а завтра ее украдешь. Думаешь, я тебя не знаю?
- Прошу у вас десять центов, сэр, - с надеждой повторил Айван.
- Нет, ман, за моей машиной присматривает сторож. С ним я и имею дело.
- Но он здесь не все время, сэр, и...
- Нет, приятель, если ты хочешь получить десять центов, иди и попроси у сторожа. - Эти слова бизнесмена почему-то развлекли, он хихикнул и повернул ключ зажигания.
Айван почувствовал на своем плече чью-то тяжелую руку. Он подался вперед.
- Мне не нравится то, что вы здесь собираетесь и тревожите наших гостей; уходи отсюда, парень. - Тюлень был большой и не улыбался.
Было уже довольно поздно; Айван чувствовал себя не в силах идти через весь город к рынку. Но он уже достаточно времени провел на улицах, чтобы понимать, что ему не удастся провести ночь в этом районе, среди гостиниц для туристов, дорогих ресторанов и ночных клубов. Он присел под жестяным навесом автобусной остановки и сделал вид, будто ждет автобус. Когда стало совсем поздно, он свернулся калачиком на сиденье в надежде, что в тени навеса полицейские его не заметят. К утру пошел ровный дождь. Дождь был теплым, его негромкая барабанная дробь заглушала звуки улицы, поэтому он сумел еще глубже погрузиться в сон.
Айвана разбудила порция грязной воды из переполненной канавы, плеснувшая из-под колес мчащейся машины. Кажется, водитель нарочно проехался по канаве, чтобы оставить позади себя шлейф воды, словно он едет в моторной лодке.
- Спасибо тебе, сукин сын, - пробормотал Айван и потянулся всеми окостеневшими членами.
Постепенно Айван стал утрачивать чувство времени. В его сознании дни бежали друг за другом как один, и он не мог уже сказать, в какой из дней случилось то-то и в какой - то-то, и сколько недель прошло с тех пор, как он сошел с автобуса Кули Мана. Единственной безусловной реальностью была ежедневная уличная толчея. А еще поиск: что съесть - днем и где поспать - ночью. Иногда Айван подумывал о билете в Голубой Залив. Его план стать певцом так и остался не воплощенным, был отодвинут на заднюю полку сознания и пылился там, как некогда любимая книга, отложенная и забытая. Сейчас его стремления не шли дальше текущей заботы о еде. Надежды найти работу и жилье - еще недавно столь насущные и осязаемые - увяли и тоже отошли на задний план. Последняя энергия, которая оставалась в нем после нелегких поисков средств к существованию, рассеивалась в безуспешных попытках понять, что же приводит в движение эти пыльные, так и не разгаданные им улицы и как он сам связан с этим миром. Но это было очень непросто: ему казалось, что и мысли его становятся все медлительнее. С каждым днем Айван физически слабел, двигался медленнее, и все меньше интересовался новинками и чудесами, поначалу поражавшими его воображение. Бее чаще и чаще он пребывал в какой-то прострации, усевшись в тени, и, ни о чем особенном не думая, дремал с открытыми глазами... Сидя 6 забвении лимба...
Иногда до него доходили слухи о работе. Поначалу, естественно, адреналин в его крови поднимался и он, полный надежд и уверенности, спешил к возможному месту работы, чтобы в очередной раз наткнуться на скалу: "Нет навыков, нет партийной принадлежности, нет рекомендаций". А богатые предместья? Их он возненавидел невероятно глубоко, навсегда затаил к ним злобу, обнаружив в этих враждебных местах унижение, оскорбление и даже прямую опасность для себя. Немало времени он проводил, шатаясь по рынку, где забывался в суете и суматохе. Здесь он мог помочь покупателю поднести сумки и таким образом заработать несколько монет, выпросить или украсть кусок сахарного тростника, апельсин, манго. Жаркие полдни Айван коротал под деревом, время от времени обмениваясь репликами с продавцом ледяных шариков Сталки или с торговкой манго мисс Мэри. Он так и не поспал на дереве, хотя ему не раз приходило в голову, что это гораздо чище и здоровее, чем в картонном ящике на асфальте.
Как-то, выходя из туалета, Айван столкнулся с группой торговок, только что пришедших на рынок. Его глаза встретились с глазами высокой черной женщины, которая без всяких усилий несла на голоае две тяжелых корзины с ямсом - того особенного сорта, которым славился его округ. Айван остановился в замешательстве и тут же бросился обратно в туалет, узнав в женщине мисс Жемчужину, жену Джо Бека. Она не могла его не заметить, но отвела взгляд, будто не узнала. Айван почувствовал облегчение. Потом ему пришло в голову, что она его узнала, но не захотела разговаривать при свидетелях с каким-то бродягой. Айван подошел к зеркалу и посмотрел на себя. Волосы были тусклые и взъерошенные, кожа приобрела пепельный оттенок, не просто пыльный, а какой-то нездоровый. Оказалось, что ему нелегко стало глядеть в собственные глаза, для этого требовалось усилие. Он заставил себя - и на какое-то мгновение встретился с уклончивыми, безжизненными, призрачными глазами незнакомца - но не смог вынести его долгого взгляда. Ботинки развалились, одежда стала грязной. С этих пор Айван стал приходить в туалет ежедневно утром и вечером и мыться из цистерны. Иногда он стирал одежду и, надев ее на себя мокрой, сидел на солнце до тех пор, пока она не просохнет. Теперь на рынке ему стало неуютно. Каждый день он встречал кого-нибудь, кто напоминал ему о доме, и, чтобы избежать подобных встреч, старался как можно дольше не появляться там.
Мисс Аманда могла бы сказать, что это промысел Божий, а мисс Дэйзи воскликнула бы "Аминь! ", но в то утро на Рынок Коронации его привел самый обычный голод.
Айван пришел сюда, спасаясь бегством от запаха мясных пирожков, которые жарились на жестяном противне под деревом. В коленях была привычная слабость, кожу, подобно холодной рубашке, покрывала испарина. Он не знал, чего он страшился больше: голода, который тупо гудел в глубине его желудка, или сопутствующих голоду слабости в теле и дурману в голове. В этом состоянии он чувствовал себя уязвимым, брошенным на произвол любого встречного, даже маленького ребенка. Он не смотрел в глаза окружающих, опасаясь их слов и жестов, и с особой осторожностью передвигался, чтобы не наступить случайно кому-нибудь на ногу и не задеть кого-то, услышав в ответ слова возмущения. В этом состоянии Айван старался сделаться как можно незаметнее, и действительно, даже его походка стала почти невесомой. Он едва-едва существовал.
Форма, цвет и запах фруктов дразнили его воображение. Но куда сильнее он жаждал мяса: запаха и сока поджаренной плоти, хрустящего жирного мяса - того единственного, что, как казалось его голодному воображению, могло заполнить пустоту в нем и восстановить его силы. Вид человека, который ел мясной пирожок, был для него невыносим, как и запах коптящейся рыбы. Временами запах жареной свинины с такой силой проникал ему в ноздри, что перед глазами вставала вся картина: жар жаровни - и коричневая корочка, что морщилась и пузырилась над багровыми углями. Айван не мог оторвать глаз от большой корзины с персиками, стоявшей перед толстой женщиной, которая, как ему показалось, задремала. Стащить их было нетрудно, по крайней мере, вполне возможно. Он подошел с отсутствующим выражением на лице, которое, тем не менее, появилось от напряжения, и незаметно сунул руку в корзину. Нащупав большой и спелый персик, начал потихоньку его вытаскивать, но вдруг почувствовал нажим - словно огненную ниточку - на свое запястье. Он посмотрел. На его запястье, не сильно, но прочно лежал увесистый, заточенный с обеих сторон рыночный нож, используемый для очистки ямса.
- Ты понимаешь, что еще чуть-чуть, и ты бы украл его, бвай? - спросила женщина.
Айван понял, что все на него смотрят и видят его стыд.
- Отвечай, бвай! - Ее голос был мягким и негромким.
Он смотрел себе под ноги.
- Голодный я, проголодался, ма.
- Взгляни на меня, сынок.
Перед ним стояла полная черная женщина. Лицо ее под красным шерстяным платком своими линиями и морщинами, казалось, располагало к веселью и смеху. Сейчас она не смеялась, хотя и сердитой не казалась, но от взгляда, которым она его удостоила, он почувствовать себя еще хуже. Она убрала нож.
- Попроси! Ты ведь можешь попросить, сынок. Можешь взять его - от меня не убудет. По мне, так ты не похож на закоренелого криминала. Слушай меня, бвай. У старых людей есть пословица: "Если человек спит в совином гнезде, это еще не значит, что совиное гнездо его дом". Ты понял? У тебя никого нет? Ладно, возьми персик - и иди ищи самого себя, ман. Я вижу, что здесь - не твоя родина.
Айван молча взял фрукт. Неожиданная доброта женщины потрясла его. Он ожидал громких оскорблений и даже побоев - продавцы не знали пощады к ворам, особенно к тем немногим, которые попадались. Он хотел сказать что-то хорошее этой женщине, но, когда посмотрел на нее, она уже улыбалась какой-то покупательнице. "Дорогая миссис, покупайте персики, замечательные персики. Вот они все тут... " И даже за эти слова он был ей благодарен.
Словно ведро с холодной водой, вылитое на спящего пьяницу, этот случай пробудил его. Айван сел и принялся есть персик, а из глаз его текли слезы, с которыми он никак не мог совладать. Но со слезами проступило понимание. Только сейчас сумел Айван посмотреть со стороны на то, что с ним происходит. Он был похож на человека, очнувшегося от долгого одурманивающего сна. Теперь он видел все, что случилось с ним со дня прибытия, в новом свете,
и кое-что к тому же вспомнил. Одежда на нем показалась ему какой-то незнакомой. Айван вскочил на ноги и принялся рыться в карманах. Есть! В ладони он сжимал потертую разбухшую картонку - визитную карточку, которую дала ему когда-то мисс Дэйзи, с тусклыми, но все-таки различимыми буквами:
СВЯТОЙ ТРОИЦЫ БАПТИСТСКАЯ ЦЕРКОВЬ
ХРИСТА СПАСИТЕЛЯ
ЕГО ВЫСОКОПРЕПОДОБИЕ
САЙРУС МОРДЕХАЙ РАМСАЙ
ПАСТОР (ЗАЩИТНИК ВЕРЫ)

Книга третья. У РЕК ВАВИЛОНСКИХ


далее: Глава 7 В ОБИТЕЛИ ПРАВЕДНИКА >>

Майк Телвелл. Корни травы
   Глава 7 В ОБИТЕЛИ ПРАВЕДНИКА


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация